Асия Кашапова – Каратель (страница 25)

– Ты это как… А на фига? Слышь, Старый?

– Чево?

– Ну, нож ты мой зачем сломал? И это, как ты так делаешь? Раз, и он как сахарный, только трык, и все? Даже это, слышь, не как сахарный, а как… Ну это, когда грязь, земля там, по луже пройдешь – насохнет, ну, только отковырнешь такую плоскую, а она крошится…

Ахмет, обнаружив в руках обломки ножа, перекинул их вниз, и они дребезжаще раскатились по бетону.

– Забудь. Это гадание такое, – сказал Ахмет, ухмыляясь: почти правда выглядела абсолютно нормальной шуткой. – Быть тебе Базарным или нет.

– И че значит, что он сломался? – не ожидая ничего хорошего, поинтересовался парнишка.

– Что быть, – отставляя шуточки, серьезно сказал Ахмет. – Ты хочешь этого?

– Да!

– Смотри. У меня здесь Дома не будет. Да и нигде не будет, ты один, сам останешься. Послушай сам себя, ты сейчас жизнь решаешь. Хочешь ты Дом, на полную, до кости? Сдохнуть готов?

– Да! – снова вырвалось у Сережика, и было видно, что эти слова вытолкнуты из горла не мыслями, не хотелками, а всем его существом. – Только это… Старый, ты реально?

– Реально или нет, тебе решать.

Сережик замолк и задумался, серьезно глядя в прогорающие угли. Ахмет достал из костра уголек и прикурил душистую настоящую сигарету, поудобнее подбив под локоть связку анораков. От остатков костра приятно несло мягким, необжигаюшим жаром, и редкое пощелкивание углей превращало мертвое бетонное безмолвие в мягкую безопасную тишину. Ахмет полулежал, ничего не ожидая и ни о чем не тревожась, наблюдая, как тлеющий в брюхе уголек медленно краснеет и так же неуловимо подергивается пеплом, в такт дням и ночам, когда все лежащее на теплом пузе Земли поднимается и опускается от ее дыхания. Через несколько месяцев Сережик, видимо, что-то надумавший, встал и подбросил в костер большой кусок дверной коробки. Сел, наморщил брови, втянул и выхаркнул сопли, глянул исподлобья.

– Старый, слышь. У меня… Это. Там, на базаре… Притырено немного пятеры.

Ахмет не ответил, слушая, как отдаются в одном из коридоров сознания эти слова… Если это не Знак, то я тогда не знаю, что тогда Знак… Ишь ты, какова шельма-то, а… И молчит, не треплется. Не, точно Хозяин вырастет…

– Тебе сколь пасок-то, Хозяин?

– Чо?

– Годов сколько.

– А? Щас… Погодь… Это если…

– Салабон, знаешь, что перво-наперво отличает нормального Хозяина от долбоеба?

– Я месяц не знаю… а так должно быть шестнадцать… Чо? Погоди, Старый, я че-то прослушал.

– Чем, говорю, нормальный Хозяин от мудака отличается, знаешь?

– Ну… Может каждому башку оторвать?

– Во баран! – обидно рассмеялся Ахмет. – Нормального Хозяина при счете наебать нельзя. И не при счете тоже. Понял, Сергей Базарный, Великий и Могучий? Хозяин умеет считать. От этого он все знает, прежде всего от счета. Гнилость человечья цифрой обозначается, не буквой. Ему говорят – вот типа сегодня полтубы тушняка продали. Тридцать, предположим, две банки по шесть пятерок, да по семере на трех банках скинули, типа мятые, а расчелся покупатель полиэтиленом, полрулона на ширине два метра, да остаток семерой с белым капсюлем выкатил, которая рожок за двадцать идет. И говорят – вот, по пятере это шесть рожков, и рожок без пяти выходит. Где наебали?

– У-у, это надо…

– «Это на-а-адо…» – передразнил Ахмет. – Это надо тут же сложить и притом понять, сколько покупатель твоему человеку за мудеж выкатил. И тут же спросить, тыкать надо, пока кучка свежая. «Э, а у тебя сегодня празничек, брат? Слыхал я, на десяток семеры приподнялся?» Когда каждый будет твердо уверен, что с него будет спрос за каждый косяк и что косяки Хозяин видит, то тогда у тебя скрысят не все. Немножко и тебе останется.

– И че, все воруют?

– Все, Сереж. Если спроса нет и люди знают, что не будет, то самый твердый человек станет воровать. Может, не сразу, через время, но станет. Внутри крови у нас подляна сидит, ее не денешь никуда. У каждого, понял? Ты, я, все – крысы в душе. Только надо гасить ее всю жизнь, по башке бить, чтоб не могла, сука, рыло свое поганое из грязи вытащить. Само по себе воровство, Сереж, полбеды. Крыса – всегда означает кровь. Вот что плохо. Когда ты выбираешь крысиную дорожку, она кончится кровью, без вариантов. Хорошо, когда только крысячьей – поймают, на железа подымут. В этом беды нет, одна польза – когда крыс режут, люди радуются, а крысы боятся, пределы знают. Хуже, когда крыса людей жрать начинает. Если крысу вовремя не замочить, она вырастет, пределы забудет и начнет у людей жизнь крысить, мочить всех начнет. Это суть крысы – она рядом с собой людей не терпит. Понял, душара?

Ахмет видел, что Сереге человеческое ложится без вопросов… Тоже Знак, наверное. Нет в пацане большого говна…

– И че, вот хозяйки – они че, все крысы, до одного? Неужто среди них всех человека ни одного нет?

– Как нет, есть, конечно. Только тут есть такое: ты вот в Доме Кирюхином жил, так?

– Ну.

– Гну. Ты за движения Дома отвечал?

– Ну… Нет. Дак и спроса не было, так ведь, Старый?

– Был. Дом весь лег.

– Старый, растолкуй. Что мы сделали?

– Ничего.

– Ну, я и говорю, что ничего.

– В этом и косяк. Если ты человек, то крысу терпеть нельзя. А мы терпели, гнулись. Я раньше тоже не понимал. За что мы вообще легли все, понимаешь?

Было ясно, что Сережику невдомек, о чем ему толкует Ахмет. «Мы все» были для пацана самое большее – Кирюхиным Домом… Бля, как все быстро… Вот уже и нет даже понятия, что была когда-то Страна, что хуева туча людей строила, жила в ней, отмахивала Страну от врагов, что это были такие же люди… Ахмет остановился как громом пораженный… Вот как бывает. Когда начинаешь кому-то разжевывать, и сам вдруг все яснее понимаешь… Ахмет вспомнил, ярко-ярко, как еще при этом, мелком-бледном, по ящику крутили рекламу какого-то дерьма, не то водки, не то пива: «Ведь страна – не страницы истории, не границы и не территории…» …Сука, а ведь тогда, тогда еще, за столько лет все ясно было! Ну что, что мешало-то, а?! Все еще живы были! Даже армия какая-никакая, а была ведь, была! Мусора не все еще оскотинели тогда, и главное – все живы были, и всю эту пидарасню, тащившую нас под молотки, можно было вымести из нашей, нашей Страны в один день. Как мы забыли, что это НАША Страна, а не всей этой московской-америкосовской шоблы… Ахмета едва не порвало на части от брезгливой ненависти к себе тогдашнему. Каким только дерьмом не морочил себе голову, страшно вспомнить… Машины какие-то, деньги, понты корявые… Главное, как это называлось – «Хочу жить по человечески». Не, сука, надо же! Хотя че, вон, некоторые и в жопу долбятся, а людьми себя назвать язык поворачивается. Тьфу, сука, грязь, грязь дешевая, поганая безмозглая помойня! Ничего человеческого не было, ни одной мысли, ни одного поступка, ничего… Трусость и тупость. Слизь, бля… Тут Ахмет почувствовал, что задыхается; оказывается, он сидел, согнувшись к самым коленям, переполненный самой жгучей ненавистью, которую когда-либо испытывал. Странно, только что ни малейшего намека, и вдруг едва не пополам разрывает. Собрав все силы, он затолкал бешено ревущее пламя куда-то в глубину себя и с облегчением перевел дух. Какие-то звуки настойчиво толпились за краем внимания, пытаясь просочиться внутрь.

– Старый! Старый, ты че, ты не это, не помирать собрался?

– Не-е-ет, Сереж… – тихо просипел Ахмет сдавленным, чужим голосом. – Хуй вот я вам, суки, сдохну, хуй вам, во все ваше рыло поганое! Рано, с-с-суки… Вы еще ништяка хапнете, хапнете…

– Ты че, Старый? Я думал, помрешь щас. У тебя морда как пачка от «Примы» и че-то шипишь там сидишь, я аж испугался! На вот, это, остынь…

Ахмет бросил взгляд на искренне обеспокоенного Сережика, протягивающего ему зажженную сигарету, прикоснулся к его человеческому, и его едва не скрутило по новой. Пацан, которого он своими руками загнал в подвал, спокойно дал убить его родителей, лишил, по сути дела, всего – искренне сочувствовал ему, не желал его смерти. Безо всяких там, чисто от души. Ахмет очень ясно понял – его детство, счастливое и безопасное, с горячей водой в кране, с докторами в больничке, которые, если че, всегда были готовы остановить кровь и зашить рану, с кинотеатром и мороженым – все это не упало с неба; это не берется само из ниоткуда. Это сделал кто-то большой и добрый, который, не зная ни самого Ахметзянова, ни его маму, сделал больничку и кино, заасфальтировал дорожки, привез мороженое, поставил в детском парке качели и позволил маленькому Ахметзянову всем этим пользоваться; и самое главное – он отогнал врагов так далеко, что Ахметзянову до самой армии враг казался такой далекой и нереальной абстракцией, что было даже смешно.

А теперь Ахметзянов подрос. И вот сидит в грязном подвале и рассказывает маленькому Сережику, как ему жить дальше. Посреди руин проебанной Ахметзяновым и растащенной крысами Страны, остатки которой крысы внагляк продавали врагу, а Ахметзянов тогда, все прекрасно зная, заботился о том, чтоб «жить по-человечески». С машиной и домашним кинотеатром. Из груди Ахметзянова снова вырвался полустон-полурычание:

– Сука я позорная, Сереж, су-у-ука…

– Ты че?! Старый, да ты че сегодня, это, че с тобой?

– Опомоен я. Навсегда, пока жив. И Кирюха, и Санька, да все, чего там… Проебали мы свой Дом, проебали… – Тут Ахмет снова собрался.