Ашимов И.А. – Эстафета смыслов: Философия предела и горизонты техновида (Курс проблемных семинаров) (страница 3)

Социально Каракулов был мёртв, официально – захоронен, но личность его продолжала мыслить, чувствовать, рефлексировать в новом, несубстанциальном состоянии – не тело, не дух, а нечто между. То есть вне времени, вне организма, вне возраста, вне статуса. Именно тогда я впервые задал себе главный вопрос: если Аватар уже не человек в традиционном понимании, а остаток человека может ли он сохранить свою личность? В моем понимании – это была социальная смерть человека. Надо сказать, что в тот период жизни, когда я после перелома позвоночника находился в полупостельном режиме, я сам осознавал наступление пусть символически, но социальной моей смерти.

Признаться, моя социальная смерть не была ни символической, ни настоящей, ибо, с одной стороны, была обусловлено частичной изоляцией из-за травмы, вынудившего находится в домашней обстановке, а с другой стороны – это было моей добровольной изоляцией в целях обретения внутреннего покоя, чтобы сосредоточиться на своем внутреннем развитии. Так совпало, что я через книгу «Аватар» как бы объявил о наступлении у меня социальной смерти, ибо, такая физическая трансформация была похожа на вспышку сознания – физическое бессилие, обреченность на полужизнь, ощущение потери всего того, что делало меня живым в телесном смысле из-за старческого возраста, а также потребность в глубоком осмыслении своей завершенности и конечности.

Помнится, в те дни я начал прислушиваться к своему внутреннему голосу. Именно этот голос как-то сказал: «Возможно утешением для тебя станет писательство по примеру Н. Островского, который, будучи прикованным к постели из-за болезней и слепоты начал диктовать свою знаменитую повесть «Как закалялась сталь». Я начал вспоминать события своей жизни, хотя они были не столь богатыми и интересными по содержанию, как у героя повести – Павки Корчагина, а потому переключился не на события, а на следы и смыслы своей жизни. Так я уходил вглубь, в обратную сторону, когда был и становился снова, но уже не тем, кто говорит, а тем, кто слышит, не тем, кто действует, а тем, кто различает. Это и было мое возвращение к смыслу, к осознанию многих вещей, включая процесса умирания уже вблизи, находясь в состоянии социальной смерти.

Подоплека моего ухода в социально-психологическую тишину описана мною в философской повести «Замок «Белый аист». Еще в детские и юные годы суета, тревоги, сомнения, застенчивость, неуверенность и малодушие воспринимались мною как невидимые путы, сковывающие мою волю и парализующие мои действие. Психологи сказали бы, что они были скорее следствием отсутствия во мне внутренней опоры, неспособности укорениться в собственной истине. Между тем, мне обязательно хотелось в будущем стать цельным, творческим человеком.

Пожалуй именно в эти годы юношеская мысль о том, что крепость или замок должен был стать и символом, и источником собственного уединения, причем, не как бегства от несправедливого мира, а скорее, как необходимого условия для самопознания и обретения внутренней свободы и стойкости стало моей мечтой. Зачитываясь книгами писателей, философов, мудрецов, я уже тогда понимал, что уединение для творческого человека вовсе не изоляция от познания мира, а, наоборот, его катализатор, подобно отшельничеству, которое для человека-ищущего – есть самое необходимое условие и путь к постижению глубин истины, недоступных в шуме суеты мира. В этом аспекте, образ крепости и сама крепость мысли, по моему разумению, должен был стать метафизической защитой от внешнего негатива, позволяя моему духу оставаться собранным, цельным.

Вот-так, в те ранние года для меня крепость или замок были не просто архитектурными формами, а скорее метафорами идеального пространства для независимости мысли и духа, представляя собой не только физическое убежище, но и ментальную цитадель, где будущий творческий человек, каковым мне мечталось стать во взрослой жизни, мог бы беспрепятственно предаваться сосредоточенности и уединению, где царила бы та глубинная тишина, в которой только и возможно личности услышать голос собственной истины.

Вот-так зарождалась во мне идея построения замка-крепости. Да. Та была юношеской мечтой о создании собственного, автономного мира, внутри которого можно было бы безраздельно властвовать над своими мыслями, строя свой уникальный путь к познанию, свободный от любого внешнего давления и внутренних помех. Спустя много лет, вблизи Бишкека, в предгорьях Ала-арчинского заповедника я все-таки построил замок моей мечты. Признаться, замок «Белый аист» сыграл ключевую роль в моем духовном устремлении, ибо, именно в тиши замка шло формирования меня как свободного философа, мыслителя, созерцателя. В этом плане, сама идея построения удаленного от перекрестков обычной жизни, убежища, позволяет раскрыть ключевые контексты моей социальной изоляции и более глубокое осмысление феномена смерти.

Нахожу нужным описать ключевые особенности восприятия смерти в состоянии социальной смерти. Есть ее онтологические признаки: это разрыв между биологическим существованием и социальной идентичностью, а также переход от телесной активности к чистой рефлексии. В ситуации социальной изоляции усиливается предвосхищения конца, когда психологически отмечается снижение страха физической смерти, но рост экзистенциального анализа.

Из своего опыта знаю, что у человек старческого возраста внимание больше концентрируется на смыслах, а не на событиях. У человек появляется ощущение завершённости жизненного цикла, что обуславивает переоценку ими своих достижений и социальной роли. У меня это особенно четко проявилось в виде перехода от научной активности к внутреннему диалогу. Можно сказать, что телесная травма была своего рода катализатором моего философского поворота. Отныне философское и литературное творчество были продолжением моей личности. В этом контексте, могу утверждать, что экзистенциальной функцией социальной смерти в такой интерпретации является инициацией философского самоанализа, демифологизация страха смерти, а также переход к «тихому» принятию конечности. Между тем, это и есть переход от макроантропологической эсхатологии к персональной феноменологии умирания.

Таким образом, концепция социальной смерти как первого умирания и как особого когнитивно-экзистенциального состояния старости позволило мне многое понять и осмыслить заново. Как медик и ученый-физиолог знаю, что с точки зрения биологии смерть отдельного организма не трагедии, а необходимость. Человек умирает, чтобы освободить ресурсы и место для следующих поколений и в этом смысле его смерть – это вклад в продолжение жизни как таковой. Конечно же такая правда звучит холодно и бесчеловечно, но это логика природы и эволюции для которой, как известно, нет дела до человеческих страхов, надежд и страданий. Для неё человек – есть не что иное как временная конструкция, собранная из атомов, которая выполнив функцию передачи генов должна разобраться обратно, чтобы атомы использовались заново.

Важно отметить то, что вся трагедия человека заключается в том, что он не может принять такую логику природы, потому что для него собственное существование – это не временная конструкция, а единственная реальность. Человек, возомнив себя центом Вселенной он не можете посмотреть на себя глазами эволюции, потому что его перспектива – это всего лишь перспектива изнутри жизни, а потому для него важны свои личные переживания, мысли, отношения. На таком фоне суждения о том, что всё это для природы, Вселенной уже не имеет значения. То обстоятельство, что «все пройдет», исчезнет, не оставив следа будет осознаваться человеком как непереносимая несправедливость и жестокость. Самое парадоксальное заключается в том, что несмотря на всю накопленную человечеством культуры, которые встраивают смерть в систему смыслов, человек смерть принимается тяжело, трагично. Он продолжает противится восприятию правды своей конечности.

Возможно, религии, которые обещают загробную жизнь, дают утешение, а возможно философия, которая объясняет смерть как переход или трансформацию, снижают тревогу человека, но, к сожалению, не убирает их. Но что, если убрать все эти утешения? Что если признать, что смерть – это конец, окончательный и бесповоротный, без продолжения, без возрождения, без смысла? Можно ли жить с этим знанием? Эпикур говорил, что можно, утверждая то, что освобождение от страха смерти – это путь к счастью. Если человек понимает, что смерти для него не существует, он перестаёте тратить жизнь на страх и начинаете наслаждаться тем, что есть. Но человек целиком не осознает такое утверждение. Возникает вопрос: можно ли действительно перестать бояться смерти, поняв её логическую невозможность для субъекта?

Нужно отметить, что философы говорят, что если человек понимает, что он сам представляет собой поток процессов, а не неизменная сущность, смерть перестаёт быть для него катастрофой. Но здесь возникает проблема. Если я это не неизменная сущность, а поток процессов, то кто умирает? Кто боится? Что такое финальная смерть? Философия рассуждает о том, что тот или иной конкретный человек – это просто последняя версия его, после которой не будет следующей. Но если каждая версия – это отдельное существо, связанное с предыдущим только памятью, то смерть не отличается от обычного течения времени. Получается, что человек умирает каждый момент и каждый момент рождается снова. Это красивая философия, но она не снимает страх, потому что страх смерти – это не страх изменения, а страх полного исчезновения. То есть смерть – это конец субъекта, что и пугает человека, который считает себя центром мира.