Ашимов И.А. – Биочип: Взлом человеческого бытия (страница 7)
— Истинный живодер... — в сердцах выругался Эсен, нервно сжав кулаки. — Именно такие холодные прагматики и фарисеи от науки планомерно загоняют всю нашу великую медицину в глухой, экзистенциальный тупик.
— Похоже, зловещие тени доктора Менгеле и ужасы нацистских концлагерей ничему не научили это прекраснодушное общество, — горько констатировал Талип. — Исторический опыт, увы, никого и никогда не предостерегает от повторения роковых ошибок.
— Но ведь задумайся, брат, — Эсен приподнялся на кушетке, и в его глазах блеснул огонь глубокого убеждения. — Испокон веков, со времен Гиппократа, ремесло врача было окутано абсолютной, непререкаемой сакральностью. И эта святость зиждилась на одном нерушимом постулате: защищать, вырывать жизнь из лап смерти во что бы то ни стало, до последнего вздоха, до финального удара сердца! А что мы созерцаем теперь? Что происходит с самой матрицей нашего сознания?!
— Наша профессия по-прежнему удерживает свой сакральный статус, вот только вектор её принципиально изменился, — с тяжелым, глубоким вздохом отозвался Талип. — Произошла чудовищная инверсия: теперь это сакральность, переориентированная на смерть, на санкционированное увядание. Честное слово, друг мой, я в студенческие годы даже в самом страшном сне не мог предположить, что медицинская наука так стремительно, цинично коммерциализируется. Все эти дебаты, законы, манифесты — если сорвать с них глянцевую обертку гуманизма — оказываются не чем иным, как масштабным, тщательно просчитанным бизнес-проектом. И от этого осознания на душе становится невыносимо скверно и пусто.
— Знаешь, когда я впервые наткнулся на новость о том, что в Германии начали легально функционировать специализированные интернет-порталы, где любой желающий может заблаговременно заполнить стандартный юридический формуляр, я буквально оцепенел, — признался Эсен, покачав головой. — Человек садится за компьютер и педантично, по пунктам расписывает свою волю на случай внезапной инвалидности, комы или обнаружения смертельного недуга. Как вообще можно...
— Да, это реальность, — подхватил Талип. — В этих цифровых бланках люди детально фиксируют: в случае угасания функций мозга аппаратуру не включать, реанимационные мероприятия не проводить, дать уйти. И ведь этот процесс, эта легализация эвтаназии таит в себе точно такие же колоссальные, смертоносные риски, как и скольжение по наклонной плоскости в бездну криминала. За этим неизбежно потянется зловещий шлейф: расцвет черного рынка трансплантологии, подпольная торговля органами, циничное изъятие биоматериалов у тех, чью жизнь сочли «нерентабельной», и окончательное превращение медицины в безжалостный конвейер. Разве ты со мной не согласен?
— Абсолютно согласен! — воскликнул Талип, и его голос эхом отозвался в тишине ординаторской. — Самое страшное заключается в том, что с течением времени общество — будь уверен — отшлифует юридические формулировки и сконструирует вполне гладкие морально-этические оправдания для любого чудовищного шага. Вот что по-настоящему пугает!
В ту тихую, глубокую ночь молодым хирургам так и не удалось сомкнуть глаз. Их жаркий, напряженный спор о лабиринтах эвтаназии, о катастрофическом дефиците государственных гарантий и о стремительном банкротстве классического гуманизма не утихал до самых первых предрассветных лучей.
И это было неудивительно. Феномен эвтаназии с момента своего явного вхождения в повестку дня неизменно представлял собой тугой, запутанный узел глубочайших моральных, теологических, клинических и правовых дилемм. Яростные критики этой процедуры абсолютно резонно утверждали, что она открывает колоссальный простор для чудовищных злоупотреблений со стороны корыстных родственников, которые банально устали нести бремя ухода за немощным стариком или сгорают от нетерпения поскорее вступить в права заветного наследства. В то же время убежденные апологеты легкой смерти столь же веско парировали: выбирая между неизбежным, мучительным финалом в холодных стенах казенной больницы, в окружении безразличного персонала, человек имеет суверенное право предпочесть стремительный, безболезненный переход за грань бытия в родном доме, в атмосфере уюта и покоя.
Для многих несчастных, решившихся на этот фатальный шаг, решающим фактором становился не только эгоистичный мотив прекратить собственные невыносимые страдания, но и жертвенное, глубокое желание избавить любимых людей от изнурительного, многолетнего и бесперспективного труда по уходу за живым трупом. Это была их личная, интимная, глубоко конкретная драма.
Однако ситуация приобретает поистине апокалиптический масштаб, когда эвтаназия директивно возводится на уровень государственной политики. История помнит, как масштабная программа принудительного умерщвления инвалидов, душевнобольных и лиц с врожденными патологиями «идеально» и гладко вписалась в расовую, людоедскую идеологию Третьего рейха под лозунгом борьбы за «числовую и биологическую чистоту нации». А ведь тогда этой безжалостной утилизации подверглись сотни тысяч беззащитных душ...
Смена подходила к концу, но вопросы, повисшие в полумраке комнаты, по-прежнему оставались без ответа.
Архитекторы молекулярных зеркал: контуры новой науки и вызовы нанодиагностики
Бишкек. На дворе стоял 2015 год. Лаборатория медико-биологических исследований. Прохладное утро среды, актовый зал, до отказа заполненный сотрудниками — здесь собралось около полутора сотен человек. По давно заведенной академической традиции первые ряды партера занимали умудренные опытом профессора, маститые приглашенные ученые, приглашенные эксперты, а также главные и ведущие научные сотрудники. Чуть позади, на следующих трех-четырех рядах, расположились практикующие врачи-клиницисты, целеустремленные аспиранты, соискатели ученых степеней и стажеры. Еще два ряда были отданы в распоряжение молодых специалистов, клинических ординаторов и лаборантов. И, наконец, самую галёрку, где всегда царило особое оживление, обжили студенты старших курсов и амбициозные участники студенческих научных кружков. В зале шло расширенное заседание Ученого совета, на повестке которого стоял судьбоносный вопрос: планирование и запуск принципиально нового научного проекта.
— Уважаемые коллеги! Я постараюсь быть предельно лаконичным, — взял слово профессор Митин, открывая заседание. — Как вам прекрасно известно, буквально на днях мы полностью завершили и успешно защитили отчет по итогам многолетней исследовательской деятельности нашей лаборатории. Нами проделан колоссальный, по-настоящему тектонический и плодотворный труд. В ходе изысканий нам удалось глубоко модернизировать технологию биологических микрочипов. Они не просто прошли всестороннюю апробацию, но и получили официальную рекомендацию к широкому внедрению в реальную клиническую практику. Полученные результаты более чем убедительны, и нашему коллективу, без сомнения, есть чем искренне гордиться. Однако наука не терпит стагнации. Сегодня я созвал этот совет, чтобы обсудить контуры нашего следующего, еще более масштабного научного проекта.
Митин неторопливо снял очки, методично протер стекла шелковым платком и медленно, с теплотой обвел глазами присутствующих. Вот они — золотой фонд его лаборатории, монолитный костяк единомышленников, опытные, истинно увлеченные исследователи, чьей кипучей энергией, дерзкой мыслью и бессонными ночами рождались революционные идеи и передовые разработки. Он имел полное моральное право гордиться своей школой. За долгие годы Олегу Ивановичу удалось совершить почти невозможное: выстроить уникальную, эффективно функционирующую научную систему, где каждый сотрудник, от маститого академика до юного лаборанта, четко осознавал свою персональную роль в общем созидательном процессе. Профессор глубоко ценил этот интеллектуальный капитал, понимая, что без этих преданных науке людей любые, самые щедрые финансовые вливания остались бы мертвым грузом.
Лектор аккуратно водрузил очки на переносицу, бросил мимолетный взгляд на экран проектора и продолжил:
— Итак, господа, наш новый проект целиком сфокусирован на создании биологических микрочипов нового поколения. По сути, биочип — это миниатюрная матрица, на твердую подложку которой методично нанесены упорядоченные микроскопические зоны. Каждая такая зона содержит в себе строго определенные молекулярные маркеры — это могут быть фрагменты ДНК, РНК, белки или иные клеточные рецепторы, предназначенные для избирательного связывания с компонентами анализируемого образца.
В этот момент с четвертого ряда поднялся один из ведущих научных сотрудников лаборатории, известный своей бескомпромиссностью в теоретических спорах.
— Простите, Олег Иванович, но у меня есть принципиальный вопрос по фундаментальной базе проекта, — вежливо, но твердо перебил он профессора. — Насколько оправданно использование термина «биочип» применительно к сугубо олигонуклеотидным матрицам? Ведь в классическом понимании чип — это электронная микросхема, полупроводниковый кристалл. Не возникает ли здесь терминологической путаницы, подменяющей сущность биологического взаимодействия процессами микроэлектроники?
В зале мгновенно воцарилась напряженная, чуткая тишина. Студенты на галёрке даже подались вперед, предвкушая красивую научную дуэль. Митин, однако, лишь тонко, понимающе улыбнулся: