Асхат Гадеев – Мусорный ветер (страница 3)

— У вас проблемы с фильтрами питания в третьем секторе, — заметил он, просто чтобы что-то сказать.

Ассистентка обернулась. На её лице мелькнуло что-то вроде удивления — то ли от того, что гость заметил, то ли от того, что вообще подал голос.

— Учтём.

Переговорная «Сигма» оказалась круглой комнатой без единого окна. Стены — матовый пластик, стол — сплошная панель из переработанного композита, стулья — эргономика высшего класса. Над столом висел голографический проектор в форме кольца, пока отключённый. В воздухе ощущался слабый запах озона — работали ионизаторы.

За столом их уже ждали четверо.

Марту Райнер Егор узнал сразу — та самая женщина с резкими чертами, звонившая ему в вестибюле «Прогресса». Она сидела во главе стола; теперь, вживую, было заметно, что она старше, чем показалось на экране планшета. Глубокие морщины у рта, седина на висках, цепкий взгляд — так смотрят люди, которые привыкли видеть насквозь и не ошибаться.

Рядом с ней — двое мужчин. Первый, лет шестидесяти, сутулый, с бледным лицом кабинетного учёного — высокий лоб, очки в тонкой оправе, узловатые пальцы пианиста, нервно постукивающие по столешнице. Второй — ровно противоположность: молодой, широкоплечий, с военной выправкой и шрамом через левую бровь. Похож на начальника службы безопасности. Четвёртым был человек, которого Егор никак не ожидал здесь увидеть.

— Карасёв? — вырвалось у него.

Виктор Карасёв, его однокурсник по МФТИ, гений математического моделирования, пропавший с радаров лет пять назад. Говорили, что он ушёл в частный сектор, но чтобы в TGR... Карасёв улыбнулся — открыто, почти по-детски — и развёл руками.

— Не ждал? А я, между прочим, тебя рекомендовал. Садись, Егор. Разговор будет долгий.

Егор сел. Ассистентка бесшумно вышла, двери закрылись. В комнате повисла пауза — плотная, как вата. Марта Райнер сложила руки перед собой и заговорила.

— Егор Андреевич, я сразу к делу. Вы ушли из «Прогресса» с громким хлопком, но без интеллектуальной собственности. Ваши патенты остались у них. Ваши разработки тоже. Единственное, что у вас есть, — это ваша голова и ваши идеи. Нас интересует и то и другое.

Она коснулась сенсора на столе. Голографическое кольцо над ними вспыхнуло, развернув объёмную диаграмму. Кривые, графики, цифры — мировая добыча редкоземельных элементов за последние тридцать лет.

— Взгляните. Некоторые данные закрытые, мы добыли их своими путями. К 2059 году — то есть через семь лет — разведанные запасы неодима, диспрозия и тербия упадут ниже уровня рентабельности. Слышите? Ниже. Это значит, что добыча станет дороже, чем переработка уже извлечённого сырья. А всё извлечённое сырьё, — она выделила голосом слово «всё», — лежит на свалках, в отвалах, на полигонах и в старых промзонах. Миллиарды тонн. Целая планета мусора, которая через семь лет станет золотой жилой.

Она замолчала, давая ему осмыслить. Егор смотрел на графики, и в голове у него щёлкало, как в хорошо отлаженном механизме. Он понимал, к чему она ведёт.

— Trans Global Resources — не просто корпорация по переработке, — продолжила Марта. — Это дочерняя структура «Экстрактум Групп», крупнейшего сырьевого холдинга планеты. «Экстрактум» добывает редкозёмы уже полвека. Они точно знают, когда залежи иссякнут. Они просчитали точку перелома с точностью до года. И они хотят быть не теми, кто останется с пустыми карьерами, а теми, кто первым поставит на поток дешёвую переработку.

— Они хотят контролировать новый рынок, — тихо сказал Егор.

— Именно. Тот, кто контролирует момент, когда переработка становится дешевле добычи, будет снимать сливки. Не только с переработки. С производства, с энергетики, с геополитики. Потому что редкозёмы — это всё. Ваши нанороботы, ваш телефон, — она кивнула на его карман, — спутники на орбите, батареи электромобилей, медицинские импланты. Мир без редкозёмов рухнет. А мир с дешёвым рециклингом получит вторую жизнь.

Голограмма сменилась другой диаграммой, уже знакомой Егору: цепочка переработки, от измельчения до молекулярной сортировки. Он увидел наброски своих собственных идей, те самые, что лежали под сукном в «Прогрессе». Только теперь они были дополнены, расширены, обсчитаны. Почерк Карасёва, без сомнения.

— Вы хотите, чтобы я построил рой, способный перерабатывать полигон за полигоном, — сказал Егор. — Автономный, самовоспроизводящийся, питающийся от энергии мусора.

— Мы хотим, чтобы вы построили систему, которая сделает добычу полезных ископаемых бессмысленной, — поправила Марта. — Полный рециклинг. Замкнутый цикл. Вы получаете лабораторию, команду, бюджет и полную свободу в рамках конечной цели. Мы не вмешиваемся в научный процесс. Нас интересует результат.

— И что взамен?

— Патентный пул на ваше имя. Пять процентов от будущей прибыли корпорации. И — это уже неофициально — доступ к медицинским разработкам наших партнёров. Мы знаем про вашего брата.

Егор вздрогнул. Он не говорил об Илье никому, кроме самых близких. Марта перехватила его взгляд и едва заметно качнула головой.

— Это не угроза, Егор Андреевич. Это предложение. Мы умеем собирать информацию. И умеем ценить мотивацию.

Тут подал голос человек со шрамом — начальник безопасности, представившийся как Глеб Тарасов.

— Вопрос к вам, господин Соболев. В своей последней работе в «Прогрессе» вы проектировали системы автономии для куполов. Нам нужны такие же, но для мусора. Способны ли ваши рои работать в неконтролируемой среде? Не в стерильном куполе, а на реальном полигоне, с переменной влажностью, агрессивной химией, радиационным фоном, нефтешламами и бог знает чем ещё?

Егор усмехнулся. Это был вопрос, который ему задавали на каждом втором собеседовании ещё в «Прогрессе», только в обратную сторону. Там спрашивали: «Способны ли ваши рои работать в стерильной среде купола?» А здесь — наоборот. Ирония.

— Мои рои изначально проектировались для полигонов, — ответил он. — Купольные системы — это адаптация, упрощение. В мусоре они будут чувствовать себя как рыба в воде. Проблема не в среде. Проблема в том, что никто никогда не давал мне ресурсов, чтобы построить полноценный прототип.

— Теперь дадим, — сказала Марта. — Виктор, покажи ему.

Карасёв поднялся, подошёл к стене. Коснулся сенсора — матовый пластик стал прозрачным, и за ним открылся вид на гигантский ангар. Там, за стеклом, высились горы мусора — настоящие горы, сортированные по фракциям: электроника, пластик, органика, металлы. Между ними сновали погрузчики, гудели дробилки, тянулись конвейерные ленты. В дальнем конце ангара Егор разглядел герметичный бокс с жёлтой маркировкой биологической опасности.

— Тестовый полигон, — прокомментировал Карасёв. — Двести тонн отходов в сутки. Пока работаем обычными методами — пиролиз, сепарация, ручная разборка. Твоя задача — заменить всё это роем. Чтобы ни одного человека, ни одного экскаватора. Только нанороботы.

Егор смотрел на ангар, и сердце у него колотилось где-то у горла. Вот оно. То, ради чего он пошёл в науку. Не купола, не розовые сады, не золотые унитазы для элиты. Настоящая работа. Настоящая польза.

Но было и другое чувство — холодное, липкое, как испарина. Он слишком хорошо знал, как устроены корпорации. Если «Экстрактум Групп» вложила в TGR миллиарды, она не захочет делиться прибылью с человечеством. Она захочет монополии. И технология, которую он создаст, может стать не общедоступным лекарством от ресурсного кризиса, а оружием в руках тех, кто и так держит мир за горло.

— Я вижу, вы колеблетесь, — сказала Марта. — Это правильно. Вы учёный, а не наёмник. Поэтому скажу прямо: да, мы корпорация, а не благотворительный фонд. Да, мы будем зарабатывать на вашей технологии. Но посмотрите за окно, Егор Андреевич. Там, за периметром, свалки растут быстрее, чем леса. Воздух становится грязнее. Люди теряют надежду. Кто-то должен это остановить. Государства не справляются. Благотворительные фонды не справляются. А у нас есть ресурсы, чтобы справиться. Да, мы заработаем. Но мы и сделаем дело. Выбирайте.

Она замолчала. Молчали и остальные. Даже Карасёв, обычно болтливый, смотрел на Егора серьёзно и выжидательно.

Егор закрыл глаза. Вспомнил Илью. Вспомнил пыль на зубах. Вспомнил горящие глаза молодого себя — двадцатитрехлетнего выпускника МФТИ, который верил, что наука может спасти мир.

— Я согласен, — сказал он. — С одним условием. Технология не должна быть закрытой. Когда мы доведём её до ума, вы откроете патенты. Не сразу, пусть через десять лет, но откроете. Чтобы каждая страна, каждый город мог построить своих «муравьёв». Без этого — я не играю.

В комнате повисла мёртвая тишина. Тарасов переглянулся с Мартой. Учёный в очках перестал постукивать пальцами. Карасёв закусил губу.

А потом Марта Райнер улыбнулась — впервые за всю встречу.

— Хорошо, Егор Андреевич. Через десять лет — открытая лицензия. Это будет записано в контракте. А теперь идите. Виктор покажет вам лабораторию. Завтра начинаем.

Егор вышел из переговорной с тем же чувством, с каким когда-то вышел из аудитории, сдав последний госэкзамен. Опустошение пополам с эйфорией. Он сделал шаг — и мир зашатался под ногами.

— Ну ты даёшь, — Карасёв догнал его в коридоре, хлопнул по плечу. — Открытая лицензия! Десять лет! Ты хоть понимаешь, что только что выторговал?