Асхат Гадеев – Мусорный ветер (страница 2)
Шаттл уже ждал — компактный, игольчатой формы, явно военного образца, переделанный под гражданские нужды. Егор поднялся по трапу, нашёл своё место у иллюминатора и впервые за последние часы позволил себе выдохнуть. И вместе с выдохом — вспомнить.
Его детство пришлось на середину двадцатых, когда весь мир сходил с ума от больших языковых моделей. Нейросети рисовали картины, писали дипломы, ставили диагнозы. Каждые полгода очередной техногигант обещал, что вот-вот — и появится Он, Artificial General Intelligence, сильный искусственный интеллект, который решит все проблемы человечества: энергетический кризис, голод, болезни, войны. Егор рос на этих обещаниях и верил. Python он выучил ещё в школе — это был язык, на котором говорили с AGI. А на втором курсе проходил курсы отказа — обязательный предмет для всех инженерных специальностей. Там учили, от каких заказов нужно отказываться, даже если предлагают большие деньги. Военные применения автономных систем, нейротоксины, социальное манипулирование через AGI — всё это шло под грифом «недопустимо». Егор выучил этот список как устав и долгое время верил, что профессиональная этика — это просто. Пока не оказался в «Прогрессе» и не увидел, как деньги и статус переписывают уставы. Поступил в МФТИ с чётким планом: стать инженером-нанотехнологом, дождаться, пока AGI совершит прорыв в материаловедении, и вместе с ним построить мир без отходов. Мир, где любая свалка превращается в источник ресурсов, а каждый человек ценен не кошельком, а самим фактом своего существования.
AGI действительно создали. В двадцать девятом. И он действительно совершил революцию — в производительности труда. Поначалу он не отменял людей, а усиливал их. Один промпт-инженер в паре со специалистом по машинному обучению заменял целые отделы: аналитиков, копирайтеров, логистов, даже младших юристов. Зарплаты взлетели до небес, университеты спешно запускали курсы «нейрокоммуникаций». Был короткий золотой век, когда человек с ноутбуком и AGI-терминалом стоил дороже, чем сотня обычных сотрудников.
Но промпт-инженеры догадывались, что и их скоро заменят. AGI учился понимать человека напрямую, без посредников. Зачем тебе инженер, формулирующий запрос, если машина сама понимает, что тебе нужно, по одному намёку?
Параллельно взлетели специалисты по кибербезопасности — защита данных стала главной валютой эпохи. Конкуренты охотились за чужими датасетами, корпорации строили частные облака, а «чёрные» хакеры продавали доступ к AGI-кластерам на теневых биржах. Говорили, что выпускник с дипломом дата-сейфти мог выбирать между десятком офферов прямо на выпускном.
Увольнения пошли не сразу. Косность управленцев и открытый саботаж исполнителей — тех, кто понимал, чем всё кончится, — тормозили прогресс. Но когда одни корпорации отчитывались о внедрении AGI и росте эффективности, другие воспринимали это как конкурентное преимущество, которое они не могли позволить себе упустить. Процесс пошёл лавинообразно. За три года рынок труда перекосило до неузнаваемости. Остались учёные, инноваторы, те, кто умел работать на стыке дисциплин и придумывать то, чего AGI не мог вообразить. Тонкая прослойка. Очень тонкая.
Остались и те, кто торговал своим присутствием — не в приватном смысле, а в социальном. Живые секретариаты для престижа: принять гостя, запомнить его привычки, улыбнуться в нужный момент. Адвокаты для суда: присяжным нужен был человек с харизмой, а не строчки из AGI-протокола. Амбассадоры брендов для рекламы: живому лицу верили больше, чем сгенерированному. Этих людей нанимали не за эффективность — за то, что они люди. Остальных рынок труда смело, как штормовой волной.
Экономика натужно скрипнула, перестроилась и выплюнула на обочину целое поколение. Людям оставили социальное пособие — ровно столько, чтобы не бунтовали, могли купить базовый набор товаров и безлимитный доступ к дешёвым ВР-развлечениям. «Бегство в капсулу» стало нормой.
Через несколько лет Егор начал работать в «Прогрессе». Пришёл сразу после аспирантуры, с горящими глазами и проектом роевых наносборщиков для переработки промышленных отходов. Ему выделили лабораторию, дали неплохой бюджет. Первые два года он честно пытался пробить тему утилизации, но заказчикам — сначала государственным, потом частным — нужно было другое. «Рай-сити» требовали всё более совершенные системы автономии: частицы пыли, способные самоуничтожаться по команде; молекулярные пылесосы, не оставляющие ни следа органики; роботы-ремонтники, которые чинят сами себя. Красивые, стерильные игрушки для тех, кто мог себе их позволить. А его проект переработки лежал под сукном — не потому, что плох, а потому что мусор был проблемой «снаружи», не касавшейся обитателей куполов. А кто платит, тот и музыку заказывает.
С каждым годом он всё острее чувствовал, как его идеалы крошатся в пыль — ту самую, что ветер носил за стенами лаборатории. Он оставался не ради денег. Он убедил себя, что, если сделать достаточно совершенную систему автономии, её можно будет обратить и на благие цели. Но разговор с Аликом расставил все точки: купола строились как ковчеги для избранных, и его технология должна была стать не мостом между мирами, а замком на воротах.
Когда Егор положил корпоративное кольцо на стол, он наконец почувствовал облегчение. Планшет в кармане, свёрнутый в трубочку, казался ему символом — его жизнь тоже можно свернуть и развернуть заново, на новом месте. С чистого листа.
Он откинулся в кресле и вернулся мыслями к Trans Global Resources. Что он знал о них? Одна из теневых корпораций, выросших на волне ресурсного кризиса сороковых годов. Занимались логистикой, потом — скупкой полигонов с отходами, потом — переработкой. Говорили, у них есть технологии, о которых государственные институты могут только мечтать. Говорили также, что методы их работы далеки от легальных. Но Егору сейчас было не до моральных дилемм.
Если TGR действительно даст ему карт-бланш на создание системы переработки, он сможет убить двух зайцев. Первый — решить проблему мусорного коллапса, который медленно, но верно душил мир. Второй — подобраться к той самой технологии, которая, возможно, поможет Илье. Потому что нанороботы, способные разбирать сложные полимеры и редкоземельные сплавы на атомарные компоненты, теоретически способны и на обратное — собирать биологические ткани.
Только теоретически. Но ради теории Егор и жил последние десять лет.
Двигатели шаттла взвыли, вдавили тело в кресло. В иллюминаторе проплыла Москва — бескрайнее серое полотно мегаполиса, к которому с западного края пристроился сверкающий купол «Рай-сити-7», словно немигающий глаз огромной мёртвой рыбины. А где-то в другом пригороде, в клинике «Вторая жизнь», лежал Илья. Егор мысленно пообещал ему, что вернётся. И не просто вернётся — принесёт шанс.
Шаттл взял курс на восток. «Мусорный ветер» начинал свой разбег.
Глава 2. Точка перелома
Шаттл снижался. Егор успел задремать — сказалась усталость последних недель, бессонные ночи над отчётами для «Прогресса», нервотрёпка с увольнением. Разбудил его тактичный сигнал ИИ-ассистента — на этот раз не голосовой, а виброимпульс прямо в нагрудный карман, где лежал свёрнутый планшет.
«Прибытие через пять минут. Местное время — одиннадцать сорок две. Температура за бортом — плюс восемнадцать. Вас ожидают в переговорной „Сигма“».
Егор развернул планшет, глянул на карту. Шаттл заходил на посадку над промзоной километрах в ста к востоку от Москвы. Бывший военный полигон, если верить подгрузившейся справке. Теперь — частная территория Trans Global Resources, обнесённая по периметру тройным забором с биометрическим контролем.
С высоты хаб TGR выглядел неожиданно лаконично: длинное трёхэтажное здание, похожее на распластанную по земле букву «Н», пакгаузы, тестовые полигоны, лабораторные ангары. Никакой помпезности. Крыши уставлены матовыми солнечными панелями, трубы явно выведены от газогенераторов. Над одним из дальних ангаров поднимался слабый, почти прозрачный дымок — что-то работало, что-то горело, что-то перерабатывалось прямо сейчас.
— Корпорация без вывески, — пробормотал Егор себе под нос. ИИ-ассистент на планшете услужливо подсветил справку: «Trans Global Resources основана в 2041 году. Формально независима. Основной пакет акций распределён между тремя офшорными фондами. Реальный бенефициар не раскрывается».
— Спасибо, я не спрашивал, — сказал Егор планшету и свернул его.
Шаттл мягко опустился на площадку. Трап подался вперёд, в салон хлынул воздух — удивительно чистый для промзоны. Либо TGR хорошо фильтровала свою территорию, либо ветер дул с нужной стороны.
На бетоне его уже ждали. Двое — мужчина в сером техническом комбинезоне без знаков различия и женщина-ассистент с планшетом-браслетом, на ходу считывающая его биометрию.
— Господин Соболев, добро пожаловать в хаб «Восток». Марта Райнер ожидает вас в переговорной. Прошу за мной.
Егор ожидал, что его проведут через главный вход, но вместо этого они обогнули основное здание и вошли через боковой шлюз — двойные двери с деконтаминацией. Внутри пахло озоном и машинным маслом. Коридоры были узкими, без окон; лампы дневного света мерцали с частотой, которую Егор машинально определил как дефектную — пятьдесят герц вместо стабильных шестидесяти.