Асхат Гадеев – Человек проживший тысячи жизней. Книга 1. Треснувшее стекло (страница 2)

«А можно ли… не просто вспоминать. А отодвинуть эту реальность, как ширму, и шагнуть туда? Туда, где она ещё пахнет не стиральным порошком, а полем? Туда, где я… другой?»

В висках, в ответ, отозвался тихий, похожий на далёкий гул проводов, звон. Но теперь в нём слышался не только предостерегающий шум. Слышался зов. Дверь не просто треснула. Она дрогнула и приоткрылась на скрипучий, чужой, но бесконечно манящий вопль.

Глава 2. Сборщик урожая со своего древа.

Первые дни после прорыва Алексей провёл в лихорадочном, почти животном страхе. Он боялся сойти с ума. Боялся, что «оно» вернётся и утащит его в какую-нибудь кошмарную щель навсегда. Он прислушивался к каждому щелчку в висках, как заключённый к шагам надзирателя.

Но страх – плохая пища для души. Он выедался, как ржавчина, оставляя после себя не чистый металл, а дыру. И в этой дыре, в этом прогнившем нутро, зашевелилась жажда. Нехорошая, хищная. Любопытство оказалось сильнее. Оно было похоже не на интерес учёного, а на азарт вора, который уже понюхал добычу и не может уйти с пустыми руками.

Он начал с малого. С «косяков», как он их мысленно называл. Мелких заноз бытия, тех самых, из-за которых жизнь похрустывает при движении, как плохо подогнанная пластиковая деталь.

На работе он вёл переговоры с разгневанным клиентом, лицо которого наливалось гневом. Диалог заходил в тупик. Вместо того чтобы подбирать слова, Алексей сосредоточился на ощущении развилки. Он представил, что за пять минут до этой встречи он выпил не чашку кофе, а стакан ледяной воды. И теперь чувствует не привычную нервную дрожь, а непривычную, хрустальную ясность в голове. Он ухватился за это ощущение прохлады в горле.

В ушах зазвенело, мир на миг поплыл, будто его окунули в тёплое, плотное машинное масло. Воздух затрепетал, как плёнка на разбитом стекле.

Он моргнул. Во рту был привкус не горечи кофе, а воды, и мысли текли чётко, без паники. Клиент, видя его неожиданно спокойное лицо, сделал паузу, глядя на документы, и в этой паузе Алексей, уже не впервые, а как будто в девятый раз за этот разговор, произнёс заранее отточенную, идеальную фразу. Не ту, что придумал сейчас, а ту, что вспомнил из другого варианта этой же встречи. Клиент закивал, напряжение схлынуло, как вода в раковине. Сделка была спасена.

Алексей вышел из кабинета, зашёл в туалет, закрылся в кабинке и трясущимися руками прикурил сигарету, хотя бросил курить пять лет назад. Его трясло не от страха. Его колотило от восторга, грубого и первобытного. В груди распирало чувство немыслимой, почти божественной власти. Он был не менеджером. Он был корректором. Редактором собственной судьбы. Он нашёл ластик для помарок реальности и ощутил его резиновую, податливую плоть.

Эйфория длилась неделю. Он стал заправским контрабандистом, перевозящим через границу мироздания украденные блага. Он воровал у самого себя, у своих же альтернатив, и это было слаще любой кражи.

Он «исправил» ссору с Катей из-за невынесенного мусора, вернувшись в тот вечер и вывалив пакет в бак с показным, почти идиотским энтузиазмом. Она посмотрела на него с удивлением, потом усмехнулась – впервые за месяц не кривой, уставшей усмешкой, а почти той, прежней. И эта её улыбка, этот крошечный лучик в их сером небе, стоил ему больше, чем спасённая сделка на миллион. Он ловил эти лучики, как коллекционер, и ставил на полку своей новой, улучшенной жизни.

Он «переиграл» неприятный разговор с родителями, придя в гости не с пустыми руками и кислой миной, а с пирогом и готовностью выслушать старые, заезженные, как пластинки, истории. Мать заплакала, глядя на него, и сказала: «Ты какой-то другой стал, Лёшенька. Мягче». Он обнял её, пряча лицо в её седых, пахнущих лекарствами и старостью волосах, и думал: «Ты не знаешь, мама, насколько ты права. Я не стал. Я выбрал, я исправил».

Он позволял себе мелкие, но сладкие грехи. Заходил в магазин, выбирал две разные пачки дорогого кофе. Выходил, фокусировался на развилке: «Взять только одну, сэкономить». Щелчок – лёгкий, как щелчок по лбу. И он шёл домой, неся в сумке обе пачки, и лишняя возникала будто из воздуха, как манна небесная для циничного язычника. Физика мира слегка поскрипывала на поворотах, но держалась. Он чувствовал себя Робин Гудом, грабящим самого себя, и это было восхитительно.

Он собрал свою жизнь, как талантливый, но помешанный на контроле архитектор строит идеальный макет из стекла и стали. Карьера пошла вверх – он «откатывал» неудачные дни, переигрывая сложные встречи с заученными, идеальными ответами. Дома воцарился хрупкий, собранный по кусочкам мир, похожий на сложную мозаику, где каждый кусочек был на своём месте. Дашенька стала реже плакать по ночам (он «возвращался» и более терпеливо, с нечеловеческим спокойствием, укладывал её). Даже их старая кошка, Машка, будто почувствовав стабильность, стала чаще мурлыкать на его коленях, свернувшись рыжим, тёплым колобком.

Он стал архитектором не только быта, но и судьбы. Раз на корпоративе, упившись коньяком, он зашёл с коллегой из маркетинга в пустой конференц-зал. Наутро в офисе уже ползли сплетни, а через неделю Катя, рыдая, показывала ему анонимную смс с подробностями. Теперь же этого просто не было. Он «вернулся» в тот вечер и вместо коньяка пил воду, а в конференц-зал зашёл, чтобы «проверить проектор». Коллега из маркетинга в этой ветке даже фамилию его с трудом вспоминала. Катастрофа была не предотвращена – она была вычеркнута из книги бытия, как опечатка.

Деньги потеряли смысл. Он выработал простой алгоритм: купить лотерейный билет, «запомнить» выигрышную комбинацию, откатиться на час назад, заполнить билет правильно. Он не стал скупать виллы и яхты – это привлекало бы внимание. Он просто создал себе невидимый, неисчерпаемый фонд, который тихо тек на отдельный счёт, оплачивая ипотеку досрочно, лучших врачей для матери, дорогие игрушки Даше. Богатство перестало быть целью. Оно стало скучным, рутинным инструментом, как молоток в руках плотника.

Однажды вечером, идеально проведя день (успешные переговоры, довольный начальник, домашний ужин без единой колкости, дочь, уснувшая с улыбкой), стоя в идеально чистой кухне и вдыхая запах идеально сваренного кофе из той самой «возникшей» пачки, он поймал себя на мысли, которая всплыла из недр какой-то школьной постановки, в которой он участвовал. Всплыла как обломок затонувшего корабля: «Так в нас вызывает отвращенье избыток сладости и пресыщенье». Шекспир. Его мир, его рай, был теперь именно этим – избытком сладости. И его начало тошнить.

Это был золотой век. Эпоха Алексея-Бога, творящего свой рай из подручного хлама повседневности, который уже начал смердеть. Он научился не просто «щелкать», а настраиваться на нужную частоту, как на старом радиоприёмнике, ловя в треске помех чистую ноту иного выбора – уже не для исправления ошибок, а просто чтобы услышать хоть какой-то шум вместо гнетущей тишины собственного совершенства.

Но затем настал момент, когда все очевидные «косяки» были подчищены. Полка в ванной была не просто починена – он «вернулся» и сделал это идеально, с выравниванием по лазерному уровню, ещё год назад, так что сейчас она даже не думала шататься. Жизнь стала… безупречной. Отполированной до зеркального блеска. И от этой безупречности потянуло тоской, тяжёлой и удушающей, как запах нового пластика в запертой машине.

Его рай оказался выстроен из картона и хрустальной мишуры. Он мог контролировать события, но не мог контролировать ощущения. Восторг от «исправлений» притупился, оставив после себя лёгкую тошноту, как после слишком сладкой ваты. Теперь это был рутинный процесс, как перепрошивка устаревшей программы. Он знал каждую мысль Кати, каждую гримасу начальника, каждый поворот дороги от метро до дома. Он проживал один и тот же идеальный день десятками разных способов, и все они сводились к одному – к скуке всесилия.

И тогда его взгляд упал на Катю. Она сидела на диване, листая журнал, её лицо было спокойным, умиротворённым, как лицо на рекламе снотворного. Таким, каким он его и хотел видеть. Но в памяти, с болезненной, режущей яркостью, всплыло другое лицо. Не спокойное. Живое. То самое, с жёлтой пыльцой на пальцах, спавшее в метро. Там были морщинки у глаз от смеха, которого он не видел сейчас уже годами. Там была лёгкая неухоженность, след усталости от целого дня на солнце – след подлинной, потрёпанной жизни, а не её собранного по инструкции безупречного макета.

Идеальная судьба, которую он выстроил, вдруг показалась ему мыльной тюрьмой. Он подчистил все шероховатости, выровнял все углы. И теперь ему не за что было зацепиться. Нечего чувствовать.

Он попытался мысленно шагнуть вперёд – на год, на пять, на двадцать лет. И увидел чёткую, как инженерный чертёж, линию. Он – успешный директор. Катя – чуть более ухоженная, чуть более отстранённая. Даша – отличница, поступающая в престижный вуз. Они будут ездить в правильные отпуска, обсуждать правильные темы, тихо ненавидя воскресные вечера за их идеальную, вымершую тишину. Ни срывов. Ни скандалов. Ни предательств. Ни дикого, пьяного смеха до слёз. Ни риска. Ни боли. Ни по-настоящему щемящей радости, которая рождается только на контрасте. Это была не жизнь. Это была пожизненная отсрочка смерти, растянутая на десятилетия безупречного, стерильного томления. От одной этой картины у него свело скулы, а в горле встал комок тошноты.