Аша Лемми – Пятьдесят слов дождя (страница 45)
Он видел ее насквозь, как стекло.
Нори опустила взгляд в пол.
– Я… я пришла ради музыки. Вот и все.
Не говоря ни слова, он встал и поцеловал ее прямо в губ-ы.
Она позволила. И на следующую ночь поцеловала его в ответ.
Шли месяцы. Мороз отступил, световой день удлинился. Иногда Нори играла Уиллу на скрипке, а он поддразнивал, что, должно быть, музыка у их семейства в крови.
Они встречались только по ночам. На рассвете Нори проскальзывала обратно в свою комнату, как призрак, порой неуверенная, может ли доверять собственной памяти.
Если кто-то еще и заметил, то ничего не сказал.
Верный своему слову, Акира проводил больше времени дома. По выходным он сопровождал Нори к портному за тканями или в доки за рыбой. Больше учил ее английскому, хотя теперь она говорила почти свободно; иногда к их урокам присоединялась Элис, чтобы запомнить какие-нибудь японские слова или что-то предложить. Казалось, девушке наскучили бесконечные походы по магазинам. Ей понравилось одеваться дома в юкату, хотя пояс она повязывала неправильно. У Нори не хватило духу ее поправить.
Нори стала готовить на ужин летние блюда: рыбные супы, охлажденные и украшенные свежей зеленью,
– Ты можешь есть вилкой, Элис.
Девушка подняла взгляд от своей тарелки. На бледных щеках горел румянец. Ее платье уже было заляпано.
– Правда?
Нори кивнула. Киёми научила ее пользовать вилкой.
– У нас есть несколько на кухне. Я принесу.
– Пусть слуга принесет, – лениво сказал Акира.
По обыкновению, он читал книгу под столом и практически не пытался этого скрывать. Как обещал, он снова нанял садовника и двух горничных. Хотел нанять повара, однако Нори его переубедила.
– Ей не нужна вилка, – возразил Уилл. Он ловко подхватил лапшу палочками, демонстрируя, как это просто. – Пусть хоть чему-то научится! К тому же это невежливо.
Нори подняла бровь, с неудовольствием отметив, что высокомерие Уилла не уступает высокомерию Акиры.
– Ничего невежливого я не вижу.
Хотел вмешаться Акира, но Нори остановила его сердитым взглядом.
Уилл усмехнулся.
– Ей не нужен защитник.
– Каждый вечер Элис садится за стол и каждый вечер половина еды остается на тарелке. Мне неприятно смотреть, как ни один из вас не обращает на это внимания.
Голубые глаза Уилла заледенели.
– Моя дорогая…
– Довольно! – повысила голос Нори. – Я здесь готовлю. И имею право обижаться, когда мою еду не едят.
Элис покраснела как помидор и опустила голову, серебристые волосы закрыли лицо.
Уилл уступил с улыбкой, однако что-то в его поведении изменилось. Он махнул рукой.
– Если она будет пользоваться вилкой, то пусть ест на кухне. Я не намерен поощрять ее недостатки, видит бог, она и без моей помощи прекрасно справляется.
Не говоря ни слова, Элис взяла тарелку и пошла на кухн-ю.
На Нори волной нахлынуло отвращение. Акира вновь погрузился в книгу, а Уилл жестом велел слуге принести еще вина. Ни один, казалось, не был обеспокоен. Ни один не знал, каково это, когда тебя не замечают. Все дело во вроде бы незначительных мелочах. А потом, однажды, даже не осознавая этого, смотришь в зеркало и понимаешь, что ты тоже незначительная мелочь.
Нори взяла свою тарелку.
– Сядь на место! – резко бросил Уилл.
– Уилл, – наконец подал голос Акира, – пусть.
Она вошла на кухню и обнаружила смущенную Элис у раковины. Выше Нори на тридцать сантиметров, длинноногая, как женщины в журналах, она выглядела старше своих шестнадцати лет. Но сейчас Нори впервые увидела ее уязвимость.
– Можешь просто оставить.
Элис обернулась к Нори.
– Прости. Не нашла мусорку.
– Все в порядке.
За пять месяцев под одной крышей они никогда не общались так долго. Уилл умел оттягивать все внимание на себя.
– Почему… почему ты заступилась? – робко спросила Элис.
Нори выбрала самый простой ответ:
– А не следовало?
Элис покраснела, на ее серые глаза навернулись слезы.
– Я думала, что не нравлюсь тебе. Что ты смотришь на меня свысока.
Нори ошеломленно замолчала. Она в жизни не слышала ничего более абсурдного.
– Почему? – спросила она после долгой паузы.
Элис повела плечом.
– Я думала, тебе сообщили, почему мы уехали из Лондона.
Нори покачала головой.
– Я спрашивала Акиру. Он сказал, что это не ему рассказывать эту историю. И я никогда не спрашивала Уилла.
Элис рассмеялась. Ее смех завораживал.
– Не ему тоже рассказывать, хотя это, конечно, никогда его не останавливало. История моя.
Они переглянулись, и между ними хлынуло взаимопонимание, похожее на слабый ток.
– Ты неправильно носишь юкату, – застенчиво промолвила Нори. – Я могу показать, как надо. Если хочешь…
Улыбка Элис была красноречивее любого ответа.
Она держит слово. Чего не скажешь о… ну, о ком угодно. Маленькие ручки Нори ловко двигаются, когда она одевает меня в шелковые одежды. Она показывает мне шаг за шагом, как все сделать правильно. Закончив, усаживает меня за свой туалетный столик. Берет гребень из слоновой кости и разделяет мои волосы на прямой пробор.
– Сначала я свяжу их в два хвоста, – говорит она мне. – Вот так настоящие леди носят волосы летом.
Ее прикосновение такое нежное, что мне хочется плакать.
Признаюсь, поначалу я судила о ней довольно сурово. Она, без сомнения, забавно выглядит, и у нее нет ни капли вкуса. Ее волосы – вообще трагедия. Она не читает журналов и не смотрит телевизор; у нее нет никаких интересов, кроме книг и рукоделия. Она не пользуется косметикой – вообще, даже не красит ногти! – и единственная музыка, которую она слушает, – это древняя классическая чушь, которую играет Уилл.
По правде говоря, она ужасно скучная. Если бы она не была такой странной, я бы не заметила ее на фоне обоев. Если бы мы вернулись домой, в Лондон, я бы на нее даже не взглянула.
Но я не в Лондоне. Не дома. Я чужая в ее стране, гость в ее доме, и она проявила ко мне доброту. Даже тем вечером. Я видела ее на кухне, она готовила западные блюда, чтобы мы с Уиллом чувствовали себя уютней. Она следит за тем, чтобы слуги приносили по утрам чай в наши комнаты. Тихо и незаметно она трудится над невыполнимой задачей – сделать всех счастливыми.
– Тебя научила мать? – спрашиваю я ее, желая узнать о ней побольше.
Хотя Нори улыбается, часто в ней чувствуется затаенная печаль. Ее лицо на мгновение искажается от боли.