Асет Советтурсын – Архитектор Памяти (страница 32)

Рядом, словно дорогой манекен в костюме индивидуального пошива, стоял доктор Эббот, главный психиатр клиники. Гладкий. Безупречный. Непроницаемый.

— Инспектор Дэвис, я буду с вами откровенен, — голос Эббота звучал с профессионально выверенной, мягкой снисходительностью. — Ваше присутствие здесь... диссонирует с нашей атмосферой. Мы удовлетворили этот нелепый запрос на визит исключительно из уважения к значку Интерпола.

— Ваше уважение трогает меня до слез, доктор, — Рейн даже не повернул головы, продолжая разглядывать человека в белой палате.

Пациент сидел на полу, раскачиваясь из стороны в сторону. Серый больничный балахон висел на нем, как на скелете.

— Виктор Хейз. Ваш ведущий инженер-проектировщик, — медленно произнес инспектор. — Три дня назад его нашли блуждающим по торговому уровню. Без обуви. Он пытался купить кофе, расплачиваясь пуговицами, и не мог вспомнить собственное имя. Но зато он в деталях помнил маршрут миграции южноамериканских китов. Интересный симптом для офисного работника.

Эббот поправил очки в тонкой золотой оправе.

— Профессиональное выгорание, инспектор. Смешанное с передозировкой легкими ноотропами. Хронический стресс способен на причудливые трюки. Корпоративная страховка покроет его реабилитацию. Это внутреннее дело компании.

Рейн наконец медленно повернулся. Его глаза, холодные и цепкие, впились в лицо врача.

— Выгорание? Вы называете выгоранием состояние, когда личность человека стерта в ноль, словно неудачный черновик?

— Я называю это острым психозом, — парировал Эббот, скрестив руки на груди. — И я не обязан обсуждать диагнозы с полицией. У вас нет ни ордера на изъятие медкарт, ни оснований для расследования. Человек сошел с ума. Это трагедия, а не преступление.

— Вы правы, — Рейн внезапно улыбнулся. Это была страшная, волчья улыбка, не сулящая ничего хорошего. Он сделал плавный шаг к Эбботу, вторгаясь в его личное пространство. — У меня нет ордера на ваши логи. Но у меня есть медицинский протокол номер сорок два подпункт «В». Знаете такой?

Эббот чуть заметно прищурился.

— Это протокол эпидемиологического контроля. К чему это здесь?

— К тому, доктор, что если симптомы неизвестного нейро-отклонения угрожают социальной стабильности, я имею право объявить вашего пациента нулевым биологическим пациентом, — голос Рейна упал до издевательского шепота. — Я прямо сейчас вызову бригаду муниципальной био-защиты. Ребята в желтых громоздких костюмах разнесут вашу стерильную дверь кувалдами, упакуют вашего гениального программиста в свинцовый гроб и увезут его в подвалы карантинной зоны на Первый ярус. А клинику, где лечатся директора "Мемо-Синтез", мы опечатаем на месяц. До выяснения.

Корпоративный фасад Эббота дал трещину. Желваки на его лице перекатились.

— Вы блефуете. Ни один судья не подпишет биологическую угрозу из-за нервного срыва.

— Вы хотите проверить скорость работы моей рации или свои подвязки в суде? — Рейн демонстративно потянулся к переговорному устройству на поясе. — Мои ребята с Третьего причала будут здесь через десять минут. Они очень не любят чистые полы. Представляете заголовки в утренних сетях? «Биологическое заражение в сердце Мемо-Синтез». Акции вашей корпорации рухнут быстрее, чем вы успеете сказать слово "выгорание".

Рука Эббота машинально дернулась вперед, словно он хотел перехватить рацию, но врач вовремя взял себя в руки. Он тяжело выдохнул, озираясь на камеры наблюдения, и резко понизил голос.

— Что вы хотите знать?

— Всё, — жестко, без тени юмора отрезал Рейн. — И давайте без сказок про ноотропы. Виктор был инженером базовых кодов. Что он с собой сделал?

Эббот отвел взгляд первым. Он повернулся к сенсорной панели на стене, открывая жалюзи шире.

— Он был не просто инженером. Он был фанатиком. Виктор тестировал алгоритмы глубоких подстроек. Тяжелые хирургические пакеты, которые меняют фундамент личности, а не просто дарят бодрость. Мы запустили глубокий скан слоя, когда его доставили уличные патрули.

— И сколько пакетов он на себя загрузил? — Рейн подошел к стеклу, не сводя глаз с раскачивающегося на полу Виктора.

Эббот замялся. Цифра, которую он должен был произнести, была медицинским абсурдом. Грязной тайной корпорации.

— Две тысячи сто четырнадцать, — произнес врач так тихо, что Рейну пришлось напрячь слух. — За семь лет.

Инспектор замер. Внутри него всё похолодело. Две тысячи. Этого должно было хватить, чтобы сжечь мозг дотла еще в первый год.

— Посмотрите на него, инспектор, — Эббот нажал на сенсор. Аудиоканал с палатой включился.

На полпути Хейз вдруг замер. Крупные слезы беззвучно катились по его впалым щекам. Он плакал от абсолютно невыносимого, всепоглощающего горя.

— Транквилизаторы его не берут? — Рейн нахмурился, наблюдая эту вязкую, жуткую агонию.

— Физиологически он абсолютно спокоен. В его крови сейчас достаточно седативного, чтобы усыпить лошадь, — покачал головой психиатр, и в его голосе впервые прорезался неподдельный страх врача перед неизвестностью. — Его биохимия подавлена.

— Тогда почему он рыдает, как ребенок?

Психиатр приложил ладонь к стеклу.

— Потому что это не его слезы, Дэвис. Две тысячи внедрений создали внутри него архитектурный хаос. Чужая скорбь. Чужая уверенность. Под напором такого объема оборванных контекстов его собственный фундамент был смят. Там внутри... просто многоголосье.

Эббот нажал на интерком.

— Виктор. Ты меня слышишь?

Мужчина на полу вздрогнул. Он медленно поднял голову. В его пустых, покрасневших глазах внезапно мелькнула совершенно чужая, острая осмысленность. Губы Виктора, секунду назад дрожавшие от рыданий, вдруг растянулись в широкой, пластиковой, пугающе безупречной улыбке.

Голос, вырвавшийся из его горла, не имел ничего общего с разбитым пациентом. Это был поставленный, жизнерадостный вокал нейро-донора из дорогой рекламы:

— "Отличное утро начинается с ясности. Попробуй пакет номер три и забудь о..." — голос дрогнул, сломался, улыбка сползла с его лица, и Виктор внезапно сорвался на хриплый, животный крик, вцепившись пальцами в короткие волосы. — Нет! Это не моё! Уберите её оттуда!

Он снова затрясся от рыданий, но сквозь всхлипы вдруг прорвалась совершенно другая фраза, произнесенная монотонным, старческим шепотом:

— "Я так любил эту собаку... почему она не бежит ко мне..."

Рейн отступил от зеркала на полшага. Липкий, ледяной пот выступил между лопаток.

Виктор корчился на полу, захлебываясь слезами, которые не принадлежали его памяти, повторяя обрывки из сотен жизней, которые он вшил в свой мозг. Живое, дышащее кладбище разорванных контекстов.

Инспектор молча смотрел на эту когнитивную руину, стараясь сохранить внешнее спокойствие. Но в его голове с бешеной, расчетливой скоростью складывались пазлы, от которых веяло настоящим ужасом.

Томас на Барже — исчезнувший в подполье, чтобы вырезать из головы «Стеклянный собор». Артур Пенн — корпоративный клерк, ставший пустой оболочкой. И вот этот гений из «Мемо-Синтез», ставший полигоном для архитектуры пакетов.

«Симптомы те же. Механизм тот же,» — понял Рейн, чувствуя, как пульс учащается. «Это не совпадение. И уличный хирург уровня Мигеля не мог написать алгоритм такой сложности, чтобы он сожрал главного инженера корпорации.»

Масштабы преступления разворачивались перед Дэвисом во всем их безумном величии. Тот Архитектор, которого он искал на Барже... казалось, он никогда и не был уличным самоучкой. Этот вирус — эта перекройка сознания насмерть — шел откуда-то сверху.

Рейн повернулся к Эбботу. На лице инспектора не дрогнул ни один мускул. Он не собирался отдавать корпорации ни одной карты, которую держал в рукаве.

— Вы правы, доктор. Это трагедия, — сухо процедил Рейн, берясь за ручку двери. — Лечите своего мальчика. Надеюсь, корпоративная страховка покроет ему хорошую смирительную рубашку.

Он вышел из стеклянных дверей клиники на оживленный тротуар десятого яруса. Холодный ветер ударил в лицо. Рейн поднял воротник пальто и посмотрел вверх.

Над ним, разрезая свинцово-серое небо, возвышались гигантские белоснежные башни монополии «Мемо-Синтез». Безупречные. Недосягаемые.

Рейн Дэвис достал из кармана мятую сигарету и закурил, не сводя глаз с вершины шпиля. Теперь он знал главное: монстр не прятался в канализациях Баржи. Источник эпидемии жил там, наверху. И Виктору Хейзу заложили эту двухтысячную бомбу в голову не случайно. Это был неудавшийся эксперимент Архитектора корпоративного масштаба.

Штаб-квартира Интерпола в Оукхейвене располагалась на четырнадцатом ярусе, в зоне, где правительственный монолит перетекал в стеклянные шпили корпораций. Воздух здесь всегда был холодным и отфильтрованным до стерильности, а панорамные окна открывали вид на гигантскую, медленно пульсирующую артерию города — эстакады скоростного транспорта.

Рейн Дэвис сидел за своим рабочим столом, глядя на голографические мониторы. Перед ним висели три досье.

Слева — фотография выглаженного, аккуратного Артура Пенна. Мертв.

В центре — размытый снимок Томаса с камеры наблюдения на Барже. Пропал без вести.

Справа — Виктор Хейз, ведущий инженер «Мемо-Синтез». Жив, но заперт в собственной голове, как в переполненной тюрьме чужих жизней.

На столе перед Рейном стояла остывшая чашка кофе. Миллер, мрачно жующий синтетическую зубочистку, стоял позади кресла инспектора, скрестив руки на груди.