Асет Советтурсын – Архитектор Памяти (страница 15)
— Отложите, — сказал он.
Тишина. Финансовый директор моргнул.
— Сэр?
— Отложите контракт. На месяц.
— Месяц? Мы теряем —
— Я знаю, что мы теряем. Отложите.
Он не мог объяснить. У него не было рационального аргумента. Двадцать два процента маржи. Минимальные риски. Стандартная процедура, которую он утверждал каждый квартал.
Но что-то внутри — не мысль, не расчёт, что-то ниже, в зоне, где решения принимаются до того, как мозг облекает их в слова — что-то сказало: нет. Не сейчас. Подожди.
Он не знал почему. И это пугало больше всего.
Калеб Калахан всегда знал почему.
---
Вечером он стоял у окна пентхауса. Город внизу горел огнями — верхние ярусы белым, средние жёлтым, нижние — мутным оранжевым сквозь дымку.
На столике за спиной стояла бутылка виски. Он не пил. Рядом — пластиковый кот с поднятой лапой.
Калеб достал телефон. Открыл контакты. Пролистал до буквы «Т». Доктор Тернер. Личный невролог. Нейро-специалист высшей категории. Обслуживал семью Калахан пятнадцать лет.
Он нажал вызов.
— Калеб? — Голос Тернера — удивлённый. Калеб никогда не звонил первым. — Что-то случилось?
— Мне нужен скан.
— Плановый?
— Нет. Полный. Глубокий. Все слои.
Пауза.
— Калеб, полный скан — это серьёзная процедура. Есть жалобы?
Калеб смотрел на город. На полоску воды далеко внизу, между доками. Серая. Маслянистая.
— Мне снятся чужие сны, — сказал он.
Ещё пауза. Длиннее.
— Какие сны?
— Подвал. Маслянистая вода. Запах озона. Женщина, которую я никогда не видел. Она ест лапшу.
— Белковую?
— Соевую.
Тернер молчал несколько секунд.
— Приезжайте завтра утром. Я зарезервирую лабораторию.
Калеб отключился. Положил телефон на стол. Рядом с котом.
Посмотрел на свои руки. Чистые, ухоженные, с короткими ровными ногтями. Руки человека, который никогда не работал физически.
И подумал — впервые, мимолётно, как тень, пролетевшая по потолку:
а что, если ему нравятся эти сны?
Подвал. Капли. Лапша. Женщина.
Что если этот сон — не кошмар?
А чей-то дом?
Глава 10: Выбор
Элара не нажала кнопку.
Она просидела перед экраном сорок минут. Одна строка. Одна кнопка. Курсор мигал в строке ввода — терпеливо, равнодушно, как будто торопил её.
Потом она встала.
Вставила флешку в порт рабочей станции. Скопировала три файла: архитектуру протокола, схему рассылки, карту нейро-облака. Четырнадцать гигабайт. Индикатор полз по экрану — три процента, семь, двенадцать. Она стояла, скрестив руки, и ждала.
Сто процентов. Элара вынула флешку. Маленькая, чёрная, размером с ноготь. Положила в карман свитера. Тот же карман, где двенадцать дней назад лежал шоколад Томаса.
Потом она выключила интерфейс Маркуса. Экран погас. Строка исчезла. Кнопка исчезла.
Она не уничтожила систему. Не запустила протокол. Она забрала данные и ушла.
---
Бункер без Линь был просто бетонной коробкой.
Элара собирала вещи. Вещей было немного: смена одежды, зарядка для порта, три плитки эфира — чёрного, того, что Торн оставил в кейсе. Она подержала их в руках. Тёмные, маслянистые, с металлическим блеском. Семнадцать слитков было в начале. Остальные она оставила Торну. Этих трёх, если распилить их на микродозы, хватит на сотни глубоких погружений. Или чтобы купить себе новую жизнь на другом конце света.
Три осталось. Она положила их в сумку.
У двери остановилась. Повернулась. Посмотрела на пустую лабораторию: ванна, мониторы, кресло, в котором двенадцать часов назад сидел Маркус. На полу — мокрый след от её босых ног, уже подсыхающий.
Торн придёт завтра. Четырнадцатый день. Срок контракта.
Он придёт, откроет дверь и увидит пустой бункер. Чистую ванну. Тёмные экраны. Ни Элары, ни Линь, ни протокола.
Она представила его лицо. Не жалость — интерес. Как он повернёт голову, как сощурятся глаза. Торн не разозлится. Торн просчитает. Даст ей фору — день, может два — и начнёт искать.
Элара закрыла дверь. Набрала код блокировки. Четырнадцатое марта. Дата, которую она не помнила.
---
Лифт вёз её наверх семь этажей. Бункер располагался под промышленным складом в доковой зоне — нижний ярус, третий сектор. Торн выбирал место: тихо, безлюдно, близко к воде. Идеально для работы. Идеально для того, чтобы никто не задавал вопросов.
Двери открылись.
Свет ударил по глазам. Не солнце — его в доковой зоне почти не видно из-за верхних ярусов — а неоновый, мерцающий, многослойный. Рекламные панели, проекции на стенах, голографические вывески. День или ночь — нижние ярусы не различали.
Элара вышла на улицу. Впервые за двенадцать дней — воздух. Настоящий, не фильтрованный. Пахло морской солью, жареной рыбой, мокрым бетоном и чем-то химическим — сладковатым, приторным. Эфирный привкус. Здесь, в нижних ярусах, эфир продавали открыто.
Она стояла на узком тротуаре. Мимо шли люди. Обычные люди нижних ярусов — рабочие в серых комбинезонах, торговцы с тележками, подростки в кислотных куртках с мигающими нейро-нашивками. У каждого — порт. Металлический диск на левом запястье — у разных поколений они отличались лишь толщиной ободка и цветом сплава.
Элара тронула свой. На левом запястье. Самодельный, кустарный, собранный из деталей медицинских портов первого поколения — она пересадила его сама себе много лет назад. Мать когда-то подписала согласие на встроенный. Она же — вырезала его с мясом.
На стене напротив светилась реклама. Огромная, в три этажа:
*