Артём Яковлев – Третий вариант (страница 2)
Остатки цифровой связи пропали на двухстах пятидесяти. Это не страшно, внизу ждал ещё один транслятор, правда не такой мощный, как на поверхности.
И в то же время вода стала холодной. Почти как в зимней речке подо льдом, куда я окунулся как-то в детстве, решив проверить толщину льда. Спас меня тогда братишка, мы оба потом в мокрой одежде бежали домой и там были наказаны за мою шалость. Но брат не стал себя выгораживать, принял всё как надо вместе со мной.
Скафандр, который мы перед использованием звали костюмчиком, теплоизолирован, но под водой тепло всё равно уходит. Поэтому и предусмотрен подогрев. Но я стараюсь обойтись своими силами. Поработал пальцами в тугих перчатках, от души помахал ластами. Стал согреваться. Но на очередной остановке всё равно включил терморегуляцию. Автоматически включилась подсветка пальцев, от них в воде разлилось красивое сияние.
Наружный свет на такой глубине незаметен. Тёмные границы видимости сблизились. Большой синий шар вокруг почернел и сжался. Видимость на уровне протянутой руки.
После шестой остановки, когда до дна осталось меньше восьмидесяти метров, неожиданно моргнул коммуникатор и дошло текстовое сообщение, состоящее из обрывков:
«…то…64…им…за…смоляков…».
Я не понял, какой-такой этот Смоляков, фамилию эту в первый раз вижу. Но на всякий случай ответил привычным «ок». После чего цифровой канал умолк. Как видно, они получили мой ответ, но тоже ничего не поняли.
После остановки ещё через 50, я наконец смог снова расслышать голос Лёхи:
– Саш… Ты меня слышишь?..
Лёхе кто-то со стороны посоветовал:
– Набери ему текстом…
Но Алексей был упрямым, как и я, он повторил голосом:
– Как слышишь меня, ответь!..
Я набрал:
«слышу леша».
Тот обрадовался:
«Хорошо что ответил!.. На какой ты глубине сейчас?».
Так как вопрос был позиционным, а трос скользил, отвечать не стал. Пока набираю буду уже на месте.
Трос скользил стремительными рывками, до дна остались считанные метры. Пора готовиться к приземлению.
После включения прожектора на плече, мир воды вспыхнул яркими красками… То, что считал работой глаз, оказалось избытком воображения. Кромешной и неподвижной сизой пустоты больше не было. Ярко-зелёный луч упёрся в летящее навстречу дно.
Удар прозевал, ботинки с ластами не спружинили, я завалился в облако поднявшейся мути. Трос не среагировал, продолжая падать на меня широкими петлями…
«стоп» – торопливо набрал на руке, пока руку не придавило. Вода заполнилась жирной мутью, чтобы разглядеть, дисплей коммуникатора пришлось прижать к стеклу шлема.
Падение троса завершилось только через двадцать секунд. Оторвать себя от дна уже невозможно, ко дну придавили и трос и тяжёлый скафандр. Приблизил дисплей и снова набрал: «вира помалу».
В лежащих на мне петлях необходимо найти карабин чтобы отцепить трос.
Глава 2. Близнецы
Меня этим утром ударом чем-то твёрдым снаружи по стенке моей индивидуальной камеры, разбудили вместе с Сашкой. Спать со всей этой требухой, торчащей во рту, оказалось совсем не прикольным. Но я всё-таки немного поспал… Сегодня ночью, когда вернусь, я буду уже спать как нормальный человек.
Я проводил брата на выход только глазами. Когда его камеру поднимали на крюке, связь с ним уже не работала.
На обращения через коммуникатор к ответственным за связь: «Доброе утро!» и «Хэллоу! Есть здесь кто?», вообще никто не пошевелился. Сергей то ли ещё спал сам, то ли считал меня спящим. Правда, минут через пять после обращений, подошла Алёна Викторовна и излишне громко произнесла:
– Как себя чувствуем, Ириней Сергеевич?
Она одна звала меня полным именем и, вероятно, на «вы», а не просто во множественном числе. Странная. На судне все, от капитана с начальником экспедиции, до последнего матроса, ко мне обращались по-свойски: «Ира». Правда, капитан облекал это всегда в шутливую форму. Но я на такие шуточки давно уже не обижался. Тем более, что он – капитан, власть, и ему можно простить всё!
В школе, например, никто не решался дразниться, сравнивая с девчонками. Потому, что мы с братом были силой, никому такой наглости не прощавшей с первого класса…
Кто мог знать в то время, что после школы мы пойдём разными путями и каждый своей дорогой.
Теперь я стал, скорее всего, лётчиком, а он, тоже скорее всего, моряком… Моряком потому, что в российской армии Сашка стал служить на Тихоокеанском флоте боевым пловцом. Мы с ним ещё в школе увлеклись дайвингом.
А мне одному удалось тогда же поступить в военно-космическую академию имени Можайского в Санкт Петербурге, куда мы мечтали попасть вместе.
Слышимость в заполненной морской водой камере гораздо выше, чем на воздухе. Стенки камеры тонкие и работают резонатором, а несжимаемая вода великолепно доносит звук туда, куда надо, даже через акустический барьер наушников. Алёна Викторовна, как всегда, говорила громко и не улыбалась. Очень строгая девушка. И, по-моему, неровно дышит к моему брату Сашке. Но это не моё дело.
Я рукой показал, что всё хорошо, и она ушла.
И больше никто не появился…
Вообще ожидалось, что возле постоянно кто-то будет крутиться. По крайней мере, вчера так и было. А сегодня я уже изнывал от ограничения в общении. Попробовал снова вызвать Сашку:
«Как дела у тебя там, на дне?».
В ответ – ничего. То ли мой канал случайно оставили отключенным, то ли умышленно не соединяли в пультовой…
Вчера после операции, нас с Александром Сергеевичем, Младшим, ещё под наркозом, сперва опустили в очищенную морскую воду, где поочерёдно упаковали в оранжевые суперскафы. Как происходила упаковка, я уже немного помнил, была куча гадких ощущений. Потом, заперев в скафы, вытащили нас из операционного бассейна и разместили каждого в своей, заполненной доверху водой, камере в другой части трюма. Мне стоять в этой камере или лежать, было всё равно, как, собственно, и ожидалось. Я там вертикально лежал в состоянии невесомости.
Казалось, продолжаю лежать, а экипаж спятил, стал ходить по стенке у моих ног… Я вертикальное направление перестал чувствовать с первого момента, как в бассейне открыл глаза.
Окончательно придя в себя уже запертым в камере, решил опробовать коммуникатор скафандра, и для эксперимента набрал на руке: «Огурец в банке!» – имея в виду себя, заправленного в рассол морской воды. На это Серёжа Селиванов, который с этого момента должен оставаться на связи со мной, ответил:
«Давай приходи в себя, огурец!» – и, щёлкнув, отключился.
После наркоза я отходил долго. И, когда настало время обеда, под ложечкой немножко засосало. Привычка, видать. Скинул Сашке: «Сейчас у них обед». На что он ответил в своей манере: «наш обед послезавтра».
Заглавные буквы и знаки препинания, по его мнению, всё только усложняют. Я и сам раньше плохо понимал зачем в урезанной клавиатуре коммуникатора оставили клавишу регистра. Но теперь всё стало по-другому, я ей охотно пользуюсь, заглавными буквами можно выделить важное и разделять предложения даже без точки.
Точку на клавиатуре различаю плохо. Немного лучше – запятую. К оптике на глазах ещё не привык.
А насчёт обеда послезавтра Младший, как всегда, прав, миссия рассчитана на тридцать шесть часов, вместе с предварительной адаптацией. Плюс часа четыре в резерве. Тогда и сможем уже поесть, поспать и почувствовать себя нормальными людьми…
Ещё о Младшем. Наш отец, помимо имён, всегда употреблял такие клички. Считается что я появился на свет немного раньше, поэтому получил прозвище Старший, а брат с тех пор Младший. Впрочем, это условности. Мы были так похожи, что отличить одного от другого без бирочки на ноге никто бы не смог. А я тогда меньше чем брат требовал к себе внимания, с тех пор поэтому и считают старшим меня без каких-либо особых оснований. Имя Ириней, как звали нашего прадеда, решил дать старшему сыну отец.
Меня теперь вслед за братом ждал спуск на глубину, работа, связанная с испытанием жидкофазной дыхательной системы при высоком давлении в реальных условиях… Очередная попытка адаптации существ с газовой поверхности к жизни на дне океана.
Сорок часов – это всё, что нам обещали. На большее рассчитывать очевидно нельзя. Могут начаться различные трудно- а то и вовсе необратимые последствия. Поэтому обязательной после подъёма будет очистка лёгких и длительный возврат в исходное состояние… Снова наркоз, ультразвуковое сканирование, длинные иголки в руках этих фей от медицины и всё такое же.
После того, что они делали вчера, чувствую себя лишённым чего-то очень важного, какой-то части индивидуальности. Едва прикрываю глаза, плыву будто в космосе. Вот она невесомость и нечего считать верхом и низом… Все координаты вертятся вокруг, поэтому предпочитаю глаза держать открытыми и контролировать это кружение.
Ощущения, близкие к истинной невесомости я испытывал прежде несколько раз в летящем по сложной траектории самолёте, несколько раз по 25 секунд и под контролем инструкторов.
При операции на зрачки мне вставили какие-то подводные контактные линзы, позволяющие не терять фокус в воде и сохранять ориентировку.
О том, что ещё было вчера, вспоминать совсем не хочу. Коробит, как подумаю, что испытать это придётся, с неясными перспективами, снова. Всё ли восстановится, или придётся воссоздавать что-то. Крысы, на которых это проверяли в эксперименте, все восстановились.