Артём Скороходов – Рассказы 30. Жуткие образы ночных видений (страница 5)

– Смотри, кто проснулся! – промурлыкала мама дяде Антону. – Так и знала, что паршивка куда-то дела мясо. Ну, солнышко, тебе мама не рассказывала сказку про любопытную мышку, которая первой попала в мышеловку?

Соня наконец разглядела, где оказалась ее правая рука. Кисть исчезала внутри большой чаши, сработанной из золота и двух человеческих черепов. Одна пара челюстей с остро заточенными зубами смыкалась на ее запястье, другая – на мамином. Их сомкнутые ладони лежали внутри. Сама чаша, занимавшая пространство черепных коробок, разделялась надвое перегородкой. В ближней к Соне половине медленно поднималась алая кровь. Ее кровь. Другая уже наполнилась белой маслянистой жидкостью из маминых вен.

Соня снова дернула рукой, но не вырвалась – лишь сильнее разодрала запястье. Одна густая, плотная белая капля попала на красную половину чаши и плавала в алом, подобно лепестку розы.

«‎Вот и ангина, – подумала Соня, – только белый гной засел не в горле».

– У вас не получится, – прошипела она. – Душа останется со мной! Я знаю о правиле трех «эс» и перестану бояться! – Несмотря на ее слова, сердце лупило по ребрам как бешеное. Страх нелегко усмирить силой воли.

Папа покачал головой.

– Ты умная девочка, но не выйдет. После такого стресса душе нужны месяцы, чтобы оправиться. Давай объясню.

Он нашел в одеяле один из светящихся браслетов.

– Милая штучка. Представь, что это твоя душа. Страх надломил ее там и тут. Изменил ее свойства. В крови плавают сгустки боли. Если сказать тайное слово, они станут белыми, как у нас. Такое сразу не пройдет, даже если посадить тебя на транквилизаторы. Поняла?

Соня изучала его спокойное лицо, отражающее сдержанное любопытство. С такими эмоциями ученый смотрит на лабораторную мышку. Кочевница была права: он легко переносит бессмертие. Легко, как самая последняя бездушная мразь.

– Чувствуешь, как твоя личность деформируется? Скоро все кончится.

У Сони екнуло сердце. Неужели она забудет саму себя даже прежде, чем потеряет тело? Осталась ли еще любовь к маме, свету, жизни? К соцсетям, в конце концов…

В голове метались странные белые вспышки. Чужие воспоминания – лошади, золотые бляхи, повозки, жертвоприношения – вспыхивали под один удар сердца и исчезали под второй. Пришлая душа, пока еще ущербная, гуляла по крови, как вирус.

Соне пришла на ум фраза, сказанная Антоном на свадьбе: «‎…если вдруг с мамочкой что случится, останешься со мной». К этому дню ее настоящая мама уже была мертва. Должно быть, кочевница переселилась в новое тело в спешке, лишь бы сбежать из умирающей старухи, и быстро поняла, что с астмой жить не хочет. Возможно, думала Соня, ее юное тело всегда было их целью. Только кочевница не хотела оказаться в детдоме. Не хотела, будучи взрослой по уму, жить ограниченной жизнью ребенка. Они заключили брак ради удочерения, и тогда Антон, не скрывая радости, проговорился: «‎ты останешься со мной».

Когда она об этом подумала, одна из белых вспышек в голове стала отчетливее. Соне удалось увидеть глазами старухи, как та подмешала какой-то порошок ей в еду. Так объяснилось недомогание, от которого она страдала, когда мама болела за закрытой дверью, а квартирантка умирала. Это была не черная полоса в жизни, ее травили.

Соня затряслась от озноба. Следующая белая вспышка дала ответ на страшный вопрос о прошлом. Она увидела маму, еще настоящую маму, в большой спальне. Услышала, как бледные губы шепчут: «‎Берите мою кровь, только дайте Соне противоядие. Пусть она живет». Пазл сложился. Не котята на желтом фоне – кое-что жуткое. Оказывается, маму заставили подчиниться шантажом. Мама любила ее. До самого конца.

Соня только теперь заметила, что та рука кочевницы, что не лежала в черепе, была привязана к спинке стула. Значит, обмен телами произойдет сейчас, и они избавятся от старой оболочки и лишней души, ее души.

– Вам совсем меня не жаль? – спросила она.

Папа хмыкнул и ответил:

– Ты пока чистый лист, незаполненная душа. Твой жизненный опыт – ничто по сравнению с нашим.

– Нет, вы просто боитесь смерти!

– Деточка, не злись. Нам нужно твое тело, ничего личного.

Соняобратилась к кочевнице:

– Сколько в тебе осталось от мамы?

Та пожала плечами:

– Все воспоминания еще тут, солнышко. – Она постучала по виску. – Только чувств никаких.

И Соня прекрасно поняла, что мама хотела сказать. Ведь ее собственная личность уже начала распадаться.

– Вы же можете оставить меня в живых? – спросила она.

– Конечно! – Антон ни секунды не помедлил с ответом, и из этого явно следовало: он врет.

Соня изобразила облегчение на лице.

Стоило обратиться к собственным мыслям, как вернулись белые вспышки. Одна из них распалилась, стала трещащей и яркой, как молодая звезда. Реальность отплыла в сторону, и Соню поглотило чужое воспоминание.

Самый долгий день ее жизни начался и закончился в Белой бухте. Она, юная, пышногрудая девушка, обрекла себя на страшное испытание, когда влюбилась в улыбчивого и вместе с тем холодного жреца, одного из белокровных, и решила во что бы то ни стало разделить с ним вечность.

Рано утром она оделась в церемониальные одежды, поела, сидя на земле, и вместе с несколькими воинами отправилась к месту, где должны были хоронить царя.

Вокруг заранее подготовленной ямы стояли слуги и держали подле себя стреноженных лошадей. А поодаль длинной нитью распределилась конница. Никто сегодня не сможет убежать из Белой бухты.

Неделя кошмаров, вызванных настойкой из степных трав, подточила силы ее тела, однако еще оставалась решимость одолеть путь, ранее пройденный ее возлюбленным. Еще горело желание стать ему достойной парой.

Она подошла к ближней лошади, положила ладонь ей на лоб, посмотрела в глаза. Не могла не посмотреть. Напоследок.

Слуга, державший коня, дернул за веревку, связывающую передние ноги, и животное рухнуло наземь. Она ухватилась за удавку на мускулистой шее, повернула палку, всунутую в петлю. Минута агонии – и дергающиеся копыта замерли, упали на землю. Такая смерть представлялась ее народу милостью, ведь удушение – бескровное убийство, и вся душа остается в теле.

Она подняла глаза на стоявшего рядом слугу, дрожавшего от ужаса, подобно лунной дорожке на волнах. Лицо было ей знакомо: рыжеволосый помощник конюха, красивый мальчик, умелый, понятливый слуга. Без такого мертвому царю не обойтись.

Она посмотрела юноше в глаза. Не могла не посмотреть. Напоследок. Потом накинула удавку ему на шею.

Какие образы посетили его в минуту смерти? Мысли храбреца или труса? Верил ли удушенный, что погребальная жертва поможет народу обрести заступника среди богов? Или боялся умереть так сильно, как никакое иное животное бояться не способно? Она не стала спрашивать: зачем принуждать человека врать? Особенно такого хорошего слугу.

Прежде ей случалось убивать лишь врагов. Убивать братьев – удел жрецов, сегодня ставший и ее уделом. Сотни невидимых иголок кололи тело. Душа, изгнанная из сердца травами, трещала и ломалась.

Вторая жертвенная пара – слуга и конь – дались легче. Удушенный не был ей знаком. Однако надо смириться, что прежде, чем она закончит, встретится немало примелькавшихся лиц. Впереди еще сорок восемь коней. Сорок восемь слуг. Если выдержит рассудок, справятся и руки.

Церемония затянулась до позднего вечера. Последнего слугу она душила долго, мучительно. Потом упала рядом с умершим – сто первая среди сотни тел. Воины понесли ее к яме и разместили в ногах у царя, поверх золотых украшений. Рядом положили десяток удушенных слуг. Рыжеволосый помощник конюха оказался напротив, смотрел на нее остекленелыми глазами.

Остальные безжизненные тела насадят на кольядля жесткости и водрузятвертикально на туши коней. Жуткие сторожевые сберегут курган от чужаков. Этой церемонии, а также возложения тотемных камней она не увидит: яму уже накрыли бревнами, начали класть дерн. Ей не суждено выйти из погребальной камеры долгие сорок дней.

Когда перестали болеть руки и над головой затих шум насыпаемой земли, она сказала тайное слово, и кровь в жилах вспыхнула белым. Свечение было пока слабым. Несмотря на убийства, ее душа не сломалась полностью. Оставалось еще человеческое.

В свете собственной крови она пила и ела заготовленную трапезу ради поддержания жизни в усталом теле. Вокруг зловонно разлагались трупы. Тлел и царь: благовония, которыми наполнили его утробу, не могли перебить смрада.

Она принадлежала мертвым, и мертвые жили в ней. В легких, в животе, в сосудах. Кровь светилась все ярче, вены пульсировали – бедная душа надеялась сбежать.

Спустя дней двадцать, когда силы истощились, она поползла прочь из погребальной камеры – к отдушине в конце коридора. Сквозь маленькое окошко между бревнами увидела звезды. Но тут в дыре появилось острие копья. Ей не позволят выйти раньше времени. Слишком многие отдали жизни, чтобы ритуал состоялся. Нет права отступить.

Душа, согласно их верованиям, являлась в мир чистой, как небесная гладь. Если в голове хранились лишь самые необходимые воспоминания, душа накапливала все, даже мелочи. Но главное – в ней обитали чувства, придававшие событиям смысл. Из души исходили обида, удовольствие, ненависть, любовь. Все, что делает человека собой.

После смерти боги смотрели усопшему в душу, оценивали: много ли груза он собрал за жизнь? Стоит ли сохранить его личность? Не заинтересовавшие их души стирались и рождались заново на земле. Все их прежние страдания и радости оказывались бессмысленными.