Артём Рыбаков – Вернутся не все! Разведывательно-диверсионный рейд (сборник) (страница 72)
– Первая и вторая группы 51-й истребительной эскадры в настоящий момент только закончили перебазирование на аэродром в Шаталовке, к тому же в ее зону ответственности входит только район Смоленска! – На язвительный тон фон Грайфенберга авиационный начальник ответил, не скрывая своего раздражения. – И прошу вас учесть, что мои ребята ежедневно подвергались бомбардировкам и обстрелам! Потери материальной части также неоправданно высоки…
– От себя могу добавить, – поднялся со своего места командир 2-го авиакорпуса генерал-лейтенант Лерцер, во время Великой войны лично сбивший сорок четыре самолета противника, – что солдаты сухопутных частей регулярно нарушают приказ о передаче всего захваченного русского авиабензина люфтваффе. И это при том, что после того, как неделю назад красные разрушили мост в Черноводах[35], поставки топлива под вопросом!
– Извините, что перебиваю вас, – молча сидевший до этого момента сухопарый оберст-лейтенант поднял руку. – Мне кажется, я могу объяснить причину этого налета.
– Мы с удовольствием выслушаем вас, оберст-лейтенант Торбук, – начальник штаба группы армий слыл человеком неконфликтным и потому воспользовался возможностью прекратить перепалку с летчиками. – Господа, оберст-лейтенант руководит контрразведывательной группой «Ева».[36]
– Господа, сегодня ночью от криптографов поступили данные радиоперехвата. 16 августа в 15 часов 32 минуты из района, впоследствии подвергшегося бомбардировке, была передана радиограмма с просьбой как можно скорее нанести авиационный удар по квадратам 95–45 и 93–43. При анализе текста мы выяснили, что разведывательная группа противника напрямую подчиняется Москве, а не штабу Тимошенко или нижестоящих соединений. Передача велась открытым текстом. Вероятно, разведгруппа заметила перемещение танковой колонны, уже упоминавшейся господином генералом, – докладчик бросил взгляд на Штрауса. – Буквально за день до этого в том же районе пропала пеленгационная команда…
– А почему мы узнаем об этом только спустя пять дней? – возмущенно спросил Зейдман. – Если бы штаб люфтваффе получил эту информацию немедленно, то самолеты противника были бы перехвачены.
– Господин оберст, – спокойно ответил контрразведчик, – радиограмма была очень короткой, и на нее просто не обратили внимания. Не думаете же вы, что на всех станциях функабвера сидят люди, в совершенстве владеющие русским? Безусловно, это было бы великолепно, не скрою, но будем реалистами, господа. Один из постов контроля эфира записал ее, и она поступила на дешифровку и перевод обычным порядком.
– А как же режим усиленного патрулирования? – не унимался летчик. – На каждом посту мою машину останавливали!
– Вы ведь из Минска ехали, господин оберст? А он как раз и находится в зоне с чрезвычайным режимом. А Бобруйск, из окрестностей которого русские выходили в эфир, и уж тем более Могилев этой «милости» лишены.
– То есть вы, оберст-лейтенант, полагаете, что столь неприятный для нас налет – дело рук русской разведгруппы? – Фон Клюге задумчиво покрутил между пальцами карандаш.
– Так точно, господин фельдмаршал!
– Как вы считаете, господа, не следует ли целиком переложить охрану тыловых районов на плечи полиции вместе со Службой Безопасности и использовать высвободившийся личный состав для борьбы с диверсантами непосредственно в прифронтовой полосе? Заодно это поможет решить проблему «ночных воров», как мне кажется. Оберст-лейтенант, какие силы заняты сейчас поисками этой разведгруппы?
– Насколько мне известно, задействованы две роты из маршевых пополнений. Но в том районе очень «тяжелая» местность, и, на мой взгляд, силы совершенно недостаточны.
– Фон Тресков, – обратился Клюге к офицеру-генштабисту, – проработайте варианты и найдите для решения этой проблемы пару батальонов. Мы не можем позволить себе нести подобные потери в глубоком тылу!
Окна кабинета выходили на Сент-Джеймский парк, и потому многоголосый шум Уайтхолла сюда практически не долетал.
– Как по-вашему, Уитфред, почему русские до сих пор не признали свое участие в «деле Гиммлера»? – Человек, задавший вопрос, словно сошел с портрета Викторианской эпохи. Величие «Империи, над которой никогда не заходит солнце», буквально сквозило в его облике. Даже костюм, сшитый у одного из самых уважаемых портных Лондона, записаться на примерку к которому без обязательной и документально подтвержденной приставки «сэр»[37] перед именем было просто невозможно, больше походил на сюртук, нежели на современные одеяния.
– Пока я не могу определить причину этого, сэр. – Отвечавший отлично помнил, что его собеседник не переносит, когда его подчиненные отвечают «не знаю». – Возможно множество вариантов, начиная от сломанной рации у агентов, не успевших, таким образом, сообщить своему руководству, и заканчивая скрытыми политическими мотивами Сталина.
– И какие же, по вашему мнению, мотивы могут заставить его скрывать информацию о таком, как мне ни неприятно это признать, выдающемся успехе русских? Лучшего повода для пропагандистских выступлений придумать сложно.
– Мне кажется, что единственный способ выяснить это – провести разведку по дипломатическим каналам. Несколько намеков там, пара вопросов тут – по реакции большевиков уже можно будет делать выводы.
– А что вы думаете, если мы задействуем поляков на месте – это же их бывшая территория? Пускай отрабатывают те средства, что мы тратим на них.
– Простите, сэр, но эта территория не была польской. По крайней мере, в течение пары последних столетий. А с учетом того, что красные весьма серьезно подошли два года назад к выявлению польской агентуры, рассчитывать на наличие хоть сколько-нибудь серьезных источников у Союза вооруженной борьбы[38] не стоит. Что бы там генерал Сикорский нам ни рассказывал!
– У меня нет ни времени, ни желания вдаваться во все эти мелочи, Уитфред! – брюзгливо ответил начальник департамента. – Если у нас есть там агентура – задействуйте! Нет ее – создайте и, опять же, задействуйте!
– Могу ли я использовать контакты в Германии, сэр?
– В Германии? Нет! В конце концов, нам нужно выяснить реакцию русских, а не немцев.
– Я понял, сэр. Если вам интересно, сэр, позавчера состоялись похороны Гиммлера.
– Да, я знаю, Уитфред. В орденском замке этого гуннского ордена, не так ли?
– Совершенно верно, сэр. В Вевельсбурге[39]. Гитлер выступил там с очередной речью. Вы не поверите, сэр, но этот бесноватый говорил больше полутора часов!
– Чем больше он говорил, тем меньше делал. Надеюсь, что его проклятия были по большей части направлены на Восток?
– Вполне возможно, что и так, сэр. Стенограмма речи есть у нашего агента, но передача ее нам сопряжена с некоторыми трудностями.
– Это, в отличие от того вопроса, что мы с вами обсуждали только что, может подождать, Уитфред! Через три дня я хочу получить от вас полный доклад о реакции русских! Все, не смею вас больше задерживать!
Глава 7
Дядю очень интересуют песни, которые поют родственники. Дедушка хочет знать, как проходит подготовка к торжествам. Понравились ли вам подарки?
Давно сержант Нечаев не испытывал такого дискомфорта, пожалуй, с тех времен, как головной дозор их отряда окруженцев наткнулся на двух непонятных гражданских в Налибокской пуще. С тех пор он, старший сержант пограничных войск, ощущал какое-то необъяснимое спокойствие и уверенность в завтрашнем дне. Может, оттого, что, наконец, встретились им тогда не такие же бедолаги-окруженцы, единственной целью которых было дойти до своих, а то и просто спрятаться, убежать от страшной несуразицы так неудачно для страны начавшейся войны, а стойкие и злые бойцы, девизом которых, казалось, был лозунг «Больше врагов придет – больше набьем!».
Нет, не казались они Андрею Нечаеву бесшабашными придурками, вроде отчаянных махновских конников, известных ему по рассказам отца, которому довелось вдоволь покуролесить в окрестностях Гуляйполя в Гражданскую. Больше напоминали они пограничнику снаряды тяжелых гаубиц, что идут к своей цели, невзирая ни на какие внешние обстоятельства. Вокруг может моросить октябрьский дождь или жарить июльское солнце, бушевать ураган или валить снег, но снаряд, если он, конечно, правильно нацелен, обязательно долетит до врага, а долетев, выплеснет всю свою внутреннюю ярость, спрессованную в десятках килограммов тротила.
Иногда Андрею казалось, что члены спецгруппы воспринимают войну как увлекательную, хоть и смертельно опасную игру. Что, впрочем, не мешало им заботиться о своих подопечных со всем прилежанием. Сам сержант не мог вспомнить ни одной операции, на которую их отпустили бы без подробного инструктажа. Но и импровизации чекисты не чурались. Имея за плечами восемь лет, говоря по-старорежимному, «беспорочной службы», Нечаев тем не менее долго не мог привыкнуть к этой странной смеси тщательного планирования и исполнительской инициативы. В этом состоянии он пребывал до тех пор, пока, наконец, не понял – эти люди не только и не столько командовали ими, сколько пытались научить, поделиться всем, что знали и умели сами.