Артём Рыбаков – Вернутся не все! Разведывательно-диверсионный рейд (сборник) (страница 55)
– Чьи крики? – не понял Тотен.
– Да «по ящику» иногда можно было услышать… Ты продолжай, раз уж начал.
– Как скажешь. Вот особенно приятен пункт за номером пять: «Распределение всего собранного урожая сорок первого года производить только по выработанным трудодням, о чем будет дано отдельное распоряжение».
Ну и на закуску – пункт шестой: «Строго соблюдать неприкосновенность от посягательства к расхищению государственного колхозного и личного имущества частных лиц!»
– Это какой же такой «дефективный менеджер» придумал? Неужто инициатива местных бывших товарищей, а ныне – «херов»? – Ударение я сделал на последнем слоге, демонстрируя свое отношение к «перекрасившимся».
– Не-е, – протянул Тотен, – никакой инициативы! Всё педанты в сером уже придумали. Хозяйственная команда «Бунцлав»[14].
– Что за зверь?
– Аллах его знает, мне до этого ничего, кроме названия, не попадалось. Да и то там была хозкоманда «Белгард». Я больше по наитию переводил, – признался друг. – Что такое Wi Fu Stab «Ost», знаешь?
– Нет. Какой-то там штаб «Восток».
– «Штаб по управлению экономикой «Восток» – я только потому знаю, что давно про него читал, а тут бумага была подписана «Wi Kdo «Belgard», – то есть «экономическая или хозяйственная команда «Белгард». – О тонкостях перевода Демин мог говорить часами, так что пришлось его вернуть в основное русло разговора:
– А староста тут каким боком?
– Так он оттого в эти игры играет, что рассчитывает – при солдатах на постое можно часть хавчика заныкать или еще какое-нибудь послабление получить.
– Не скажи… Можно и вообще все потерять. Особенно если самогонки много.
– Ну, при старосте, довольно свободно говорящем по-немецки и сочувствующем рейху, эксцессов можно избежать.
– Ты сам-то в это веришь, а? Тут что, роту с офицерами поставят? Десяток тыловиков с унтером во главе воткнут, а какая дисциплина вдалеке от начальства, мы уже видели в лагере. Точнее – я видел, за колючкой сидючи, а ты в тот момент на свободе гулял. Добавь к этому бухло и грудастых крестьянок, и картинка выйдет замечательная. Ты не находишь?
– А местные про это откуда знают?
– То есть ты считаешь, что, когда их хрустальные мечты о европейском порядке разобьются о чугунность реальности, они мнение свое изменят?
– Не уверен… – Алик задумчиво почесал в затылке. – Этот староста, похоже, из идейных…
– Не понял?
– Он мне такую «телегу» толкнул про превосходство немецкой организации и германского духа над русским варварством, что я, признаюсь, чуть ему в торец не прислал!
– Ого! И что, все на немецком?
– Так точно! Причем, по моим ощущениям, он эту речугу заранее написал и наизусть заучил, поскольку с языком Шиллера и Мюллера у него не то чтобы очень хорошо. То есть про погоду или там пиво он бодрячком, конечно, но вот насчет остального – не уверен.
– А он не фольксдойч?
– Ни разу! Акцент чисто русский и гораздо хуже, чем у тебя, к примеру. Да и у Сашки Люка произношение лучше, точно тебе говорю.
– А по моим ощущениям, этот Акункин здорово наблатыкался.
– Учитель он. А до того яростно интеллигентствовал – в газетах внештатником, критику писал. Он мне сам признался, что… – Тут Тотен остановился, очевидно, вспоминал. – «Искренне боролся с жидовской пропагандой, разоблачая в прессе жалкие потуги коммунистических писак»! Вот, дословно так сказал!
– А про то, как от коммунистов пострадал, не пел?
– И это тоже. Как без подобных заходов?
– Надо будет командиру намекнуть про гнилую сущность здешнего бугра. – С определенного момента к коллаборационистам я относился, пожалуй, хуже, чем к немцам. Нет, не когда дробь из бедра выковыривал, а раньше, еще в сарае. И пространные рассуждения своих современников про то, что «голод заставил» или «распознав преступную сущность советского режима…», значили для меня гораздо меньше того деда, прибитого к стене собственного дома, и прочих «подвигов». Тем более что ни одного опухшего с голоду среди помощников оккупантов я пока не видел. Мордатые и жирные они в большинстве своем были. Вон и у местного старосты щеки вполне за бульдожьи брылы сойдут. А если и попадались тощие, то тут водка с брагой постарались, а не комиссары.
Пока мы с Аликом точили лясы, личный состав привел себя в относительный порядок, и бойцы вернулись к «казарме». Но никто к столу с радостными криками не ломанулся, стояли у машин чуть ли не по стойке «смирно» – видимо, Фермер накачал ребят как следует.
– Ну что, пойдем, выручим конспираторов? – предложил Тотен, тоже обративший внимание на неудобняк.
Вместо ответа я встал и направился к нашим. Алик, однако, обогнал меня и зычно скомандовал:
– Antreten![15] – одновременно изобразив жестом команду «Собраться», облегчая не сильно знавшим вражескую мову понимание.
– А чего не «Angetreten»? – тихонечко подколол я его.
– Знаешь чего, дорогой друг? Шел бы ты лесом, личный состав по стойке «смирно» перед обедом строить! – огрызнулся он, хотя причина была в другом. Дело в том, что разницу между двумя командами даже мне, достаточно подкованному с лингвистической точки зрения, пришлось натужно заучивать, а что говорить о наших бойцах, многие из которых иностранную речь впервые на войне услышали? А ведь разница между командами с уставной точки зрения довольно существенная – по первой нужно построиться, но по стойке «вольно», а вот вариант, предложенный мной, предполагал стойку «смирно». И всего в один слог разница!
Ребята, правда, верно истолковали тотеновскую жестикуляцию, а может, это присутствовавший среди них Люк им подсказал, но когда мы подошли к ним, перед нами предстала не нестройная толпа, а ровненькая шеренга.
Я вяло махнул рукой Алику: мол, командуй дальше, фельдфебель!
– Augen-rechts! Rechts schwenkt-marsch!* – залился соловьем наш германофил, не забывая, однако, жестами подсказывать личному составу, что им делать.
В принципе, можно было так жестко не «бутафорить», тем более что вряд ли притащившие еду крестьяне знали немецкий, но вот команды на русском они, безусловно, бы услышали и поняли, а сплетни о странных немцах, исполняющих приказания, отданные на языке противника, разлетелись бы по окрестным деревням за считаные часы.
«Однако надо ребятам намекнуть, что негоже военнослужащим героического вермахта с такими постными харями приступать к халявному обеду!» Эта мысля родилась, пока я наблюдал, как бойцы рассаживаются вдоль длинного, не меньше трех метров, стола. И Кудряшов, и Юрин зыркали по сторонам с такой угрозой во взоре, что, будь я начинающим партизаном, испугался бы и скрылся в окрестных лесах. Старшина наш был сумрачен, но на окружающих не рычал и зубы не щерил. А вот Люк на пару с Зельцем выглядели, напротив, вполне довольными жизнью и даже улыбались. Тотен шуганул «развозчиков пиццы», как я для себя обозвал старика и тетку, затем поманил меня к столу. Крестьяне будто растворились в здешнем чистом, выхлопными газами не отравленном воздухе, я же со спокойной совестью уселся на лавку, успев только заметить, как Фермер и Бродяга зашли в здание школы…