Артём Радин – Хозяйка дома мёртвых (страница 1)
Артём Радин
Хозяйка дома мёртвых
Часть первая. Дом
Глава 1. Сорок дней
Нотариус прочитал последнюю строчку завещания дважды. После второго раза он положил лист на стол и придвинул к Варваре так осторожно, словно документ мог обидеться на лишнее движение.
Кабинет был маленький, с серыми стенами и натяжным потолком, который провисал над шкафом на два сантиметра. Варя заметила это сразу и теперь старалась не смотреть вверх. Профессиональная привычка. Люди приходили к нотариусам думать о наследстве, смерти и деньгах. Она успевала заодно оценить кривизну плинтуса и прикинуть, сколько уйдёт на замену света.
– Юридического значения у последней фразы нет, – сказал нотариус. – Это просьба.
– Бабушкина просьба обычно и без юридического значения работала неплохо.
Он улыбнулся так, как улыбаются людям после похорон: чуть-чуть и ненадолго.
Варя взяла лист. Печать, дата, подпись. Внизу знакомая рука Веры Сергеевны. Даже последние годы, когда пальцы уже плохо слушались, бабушка писала крупно и резко. Букву «т» перечёркивала длинной линией, будто подозревала каждое слово в попытке сбежать.
«Дом по адресу Чёрная улица, дом 12, со всем находящимся в нём имуществом завещаю внучке Варваре Андреевне Соколовой. Прошу не продавать дом до сорокового дня после моей смерти».
Варя перечитала последнюю фразу.
– А если продам раньше?
– После оформления права собственности вы вправе распоряжаться недвижимостью по своему усмотрению.
– То есть никаких штрафов?
– Нет.
– Отложенного проклятия?
Нотариус снял очки. За линзами у него обнаружились очень уставшие глаза.
– В моей практике проклятия пока не оспаривали сделки.
– Значит, ещё есть куда расти.
Он вернул очки на место и заговорил о сроках, выписках, регистрации и коммунальных долгах. Варя слушала внимательно. Деньги были понятнее смерти. Их можно было записать в таблицу, разложить по датам, поругаться и что-нибудь придумать.
Похороны стоили сто восемьдесят семь тысяч. Ипотека за её квартиру съедала тридцать две в месяц. После развода от совместной жизни осталось три вещи: кофемашина, которую Дима до сих пор считал своей, чувство стыда за два совершенно бессмысленных года и кредит на ремонт кухни. Последний оказался самым постоянным.
Дом на Чёрной улице мог решить почти всё.
Даже в плохом состоянии участок в старом центре стоил прилично. Варя проверила ещё вечером после поминок. Если не торопиться, можно было закрыть ипотеку, рассчитаться с ремонтниками и ещё оставить деньги на студию, которую они с Лизой собирались открыть уже третий год. Если торопиться, хватило бы хотя бы перестать просыпаться третьего числа с мыслью, что банк снова что-нибудь списал.
Сорок дней были раздражающей, но терпимой задержкой.
На улице моросил дождь. Такой мелкий, что люди без зонтов считали себя сухими первые пять минут, а потом обнаруживали мокрые рукава и волосы. Варя положила папку под куртку и дошла до машины. Телефон мигал двумя сообщениями. Лиза прислала фотографию стены в новом кафе и подпись: «Заказчик спрашивает, почему серый выглядит серым».
Дима написал: «Кофемолка у тебя?»
Варя ответила Лизе: «Скажи, что это концепция». Диме не ответила. На Чёрную улицу она поехала не сразу. Сначала заехала на объект, где рабочие второй день спорили с чертежом санузла. Оказалось, они развернули перегородку на девяносто градусов, потому что «так удобнее класть блок». Варя двадцать минут объясняла про дверной проём, потом ещё десять молча смотрела, как бригадир звонит прорабу и говорит: «Ну я ж говорил, она не согласится».
Когда она вышла, дождь закончился. В машине пахло мокрой курткой и картонным стаканом из-под кофе.
Чёрная улица начиналась сразу за старой водонапорной башней. Название не имело отношения ни к преступлениям, ни к мистике. В детстве Варя спрашивала бабушку, почему улица Чёрная, и получала один и тот же ответ: потому что раньше здесь жили углежоги. Позже выяснилось, что углежоги никогда здесь не жили. Бабушка просто не знала и не считала это достаточной причиной молчать.
Дома стояли почти вплотную к тротуару. Двухэтажные, кирпичные, с узкими дворами и старой лепниной над окнами. Где-то пластиковые рамы уже окончательно победили историю. Где-то история держалась из последних сил и осыпалась кусками на машины.
Двенадцатый дом был серо-зелёным. В детстве Варе казалось, что он огромный. Теперь стало видно, что фасад всего на пять окон, крыша просела возле трубы, а водосток справа заканчивается примерно в метре от земли и льёт прямо на цоколь. Плохо. Она заглушила двигатель, но не вышла.
За воротами росла яблоня, которую Вера Сергеевна каждый год собиралась спилить. Вера Сергеевна умерла, яблоня победила.
На втором этаже за кружевной занавеской было темно.
Последний раз Варя ночевала здесь в семнадцать. Потом университет, съёмная комната, первая работа, Дима, квартира. Бабушка приезжала сама. Сначала часто, потом всё реже. Их последняя встреча случилась в больнице за пять дней до смерти. Вера Сергеевна спросила, ест ли Варя нормально, сказала, что врач идиот, и потребовала забрать из дома шерстяное одеяло, потому что больничное «тонкое, как совесть депутата».
Про дом не сказала ничего.
Варя вышла. Ключ подошёл со второго раза. Замок заедал с детства, только раньше его надо было приподнимать, а теперь, наоборот, тянуть дверь на себя. Она вспомнила это не головой. Рука сама дёрнула ручку, и механизм щёлкнул.
В прихожей было холоднее, чем на улице.
Первое, что Варя увидела, был жёлтый пакет из супермаркета. Он стоял возле тумбы с обувью, аккуратно завязанный. В пакете лежала пустая банка, две газеты и коробка таблеток от давления.
Смерть в жизни оказывалась совсем не похожа на кино. Вместо красивого последнего кадра оставался пакет мусора, который человек собирался вынести после обеда.
Варя сняла мокрые ботинки. Дом пах пылью, яблоками из подвала и лекарствами. Знакомый запах прятался где-то под ними, но поймать его не получалось. Может быть, так и пахло детство, когда оно постарело.
Она прошла на кухню. На столе стояла чашка с засохшим чайным кругом. Варя потрогала край. Холодный, конечно.
В холодильнике нашлись горчица, половина лимона, баночка лекарства, три яйца и кастрюля с чем-то, что она открывать не стала.
Ей предстояло разобрать дом целиком.
Она достала телефон и создала заметку.
«Крыша. Водосток. Окна второй этаж. Проверить проводку. Подвал. Оценщик. Вывоз мебели».
Ниже написала: «Спросить у нотариуса про долги за газ». Потом открыла рабочий чат. Лиза уже прислала ещё три сообщения. Серый заказчика теперь был «слишком больничным».
Варя записала голосовое, объяснила, какой оттенок взять, и только после этого заметила, что в коридоре тикают часы.
Бабушкины настенные часы висели между кухней и лестницей. Большой деревянный ящик с маятником, который всегда отставал минут на семь.
Сейчас стрелки показывали пять двадцать три.
На телефоне было пять шестнадцать. Варя подошла ближе. Часы шли. Она помнила, как снимала маятник перед похоронами. Соседка Тамара Петровна сказала, что в доме умершего часы надо остановить. Варя никогда не знала, верит ли соседка в приметы или просто любит давать указания. Но маятник она сняла. Точно.
Он качался за стеклом. Влево. Вправо. Варя открыла дверцу. Маятник остановился у неё в руке.
Секунд через пять она поняла, что держит дыхание, и разозлилась.
Механизм старый. Возможно, Тамара Петровна потом вернула маятник. Возможно, сама Варя вернула и забыла. Последние две недели состояли из больницы, документов и людей, которые спрашивали, сколько ложек сахара клала покойная в кутью. Мозг имел право выбросить из архива одну операцию с часами.
Она сняла маятник снова и положила его на тумбу. Часы продолжили тикать. Варя замерла с рукой на дверце.
Тик. Тик. Маятник лежал рядом. Тик.
Она наклонилась. Внутри корпуса зубчатые колёса двигались.
– Прекрасно, – сказала Варя.
Её голос прозвучал слишком громко.
Она закрыла дверцу и отошла. Нужно было вызвать часовщика. Или электрика. Или человека, который объяснит, что старые часы способны какое-то время идти без маятника. Наверняка способны. Люди слишком легко переходили от незнания к призракам. Варя предпочитала промежуточную стадию: поиск инструкции.
На втором этаже что-то негромко упало, будто с полки соскользнула книга.
Варя посмотрела на лестницу. Дом был закрыт с похорон. Ключи находились у неё, нотариуса и Тамары Петровны. Соседка должна была только поливать цветы, но те, судя по сухой земле в горшках, пережили предательство ещё неделю назад.
– Тамара Петровна?
Тишина. Она поднялась. Ступени помнили Варин вес и скрипели в тех же местах: третья снизу, площадка, предпоследняя. Это почему-то успокаивало.
На втором этаже было четыре комнаты. Бабушкина спальня, бывшая комната матери, маленький кабинет и Варина детская, которая последние годы служила складом. Дверь детской была открыта. Она точно закрывала её после похорон. Или нет.
Варя вошла. Ничего не упало. Книги стояли на полках, коробки были сложены возле стены. На старом письменном столе лежал плюшевый заяц без одного глаза. Варя увидела его и засмеялась от неожиданности.