Артём Посохин – 21 День (рассказ) (страница 2)

— Да-да-да. Твою мать, да. Только быстрее, блядь.

Он улыбается. Словно скалится. Зубы белые, ровные, дорогие. На такие зубы можно купить хороший дом в пригороде. Знаешь, там ещё беседка с мангалом на заднем дворе. И гараж на две машины.

— Тогда возьми подарок судьбы, — проповедник указывает себе под ноги раскрытыми ладонями.

Я щурюсь. Там ничего нет. Пустой пол. Тени от люстры. И тут — дзынь. Металл об пол. Баночка. Небольшая, блестящая. Подпрыгнула пару раз и покатилась ко мне. Как шайба. А я — вратарь, который забыл клюшку дома.

Шелест по мрамору. Останавливается у ног.

Наклоняюсь. Поднимаю. Кручу. Крышка открылась легко. Внутри — браслет. Фиолетовый. Каучук. На нём квадратный циферблат, как у дешевых электронных часов из перехода.

— Надень на запястье, — подсказывает проповедник.

Голос его звучит ровно в тот момент, когда мои пальцы касаются этой херни. Он словно видит меня? Даже отсюда, из своей проекции, видит каждое движение. Или просто знает. У них тут камеры наблюдения что ли?

Осматриваясь по сторонам, надеваю браслет. Каучук облегает руку. Теплый. Гладкий.

Хочу спросить: «И чё мне с этим делать? Умирать так веселее? От пуль защитит?»

Но, в этот момент, экран на браслете начинает моргать. И появляется светящаяся белым надпись: «День 1».

— Беги, — раздается из браслета. Голос как из радиоприемника, который нашли в помойке. Хрипит, но командует.

— Куда? — ору я на стену. На проекцию. На весь этот гребаный театр.

— Через окно. Спрыгни на конусообразную крышу. На ней пожарные ступеньки. По ним доберешься до козырька над входом. Там по водосточной трубе спустишься на землю.

Голоса за спиной. Ближе. Шаги по лестнице. Тяжелые. Решительные.

Окно высоковато. Придвигаю лавку. Дубовая, старая, на ней, наверное, бабки молились, пока я, будучи ещё подростком, по притонам шлялся. Пододвигаю к окну. Залезаю. Носки скользят по стене. Распахиваю ставни. Холодный воздух бьет в лицо.

Не успею. Точно не успею.

Выстрелы. Там, в коридоре.

Бах-бах-бах-бах. Очередь. Скрежет металла по мраморному полу. Крики. Вопли. Кто-то орёт матом. Кто-то просит пощады.

И тишина.

Резко. Как будто выключили звук. Как будто прокололи обе перепонки разом.

— В окно. По пожарной лестнице. Вниз, — повторяет браслет. Спокойно. Как экскурсовод в автобусе.

Я повинуюсь.

Потому что другого выхода нет.

Да и силы на исходе. Бам-бам-бам, уже не метроном. Просто стук в висках. Тише. Тише. Ещё немного — и заткнусь навсегда.

3

Скатываюсь. Даже шага не сделал — просто съехал по конусообразной крыше, мокрой и скользкой как медуза.

Лечу вниз, хватаюсь за воздух, за ржавый лист — палец вскрывает, как крышкой консервной банки.

— Блятьсука!

Боль. Кровь. Ещё кровь. В моём теле её становится всё меньше.

Хватаюсь за ступени пожарной лестницы. Железо дребезжит. Раненая нога — просто кусок мяса, который я тащу за собой. Не нога, а балласт.

Добираюсь до последней ступени. Разжимаю пальцы. Падаю вниз. Козырёк. Хватаюсь за трубу. Она тоже скользкая. Плюс моя кровь.

Срываюсь.

Падение. Вспышка. Земля — твёрдая. Спина выгнулась дугой. Пытаясь вдохнуть, я смотрю в небо и анализирую состояние позвоночника. Вроде не сломал.

Поворачиваю голову. Всё плывёт. Мир — как аквариум, по которому кто-то ударил кувалдой.

— Двадцать метров прямо, — сообщает браслет. Голос спокойный, как в лифте. — Затем направо. Полтора километра до

Я замираю. Перестаю слушать. Смотрю.

Кованый забор. За ним — трое. Громилы. С оружием. Смотрят на меня. Улыбаются. Узнали. Конечно, узнали.

Ну вот и прибежал. Сам упал, можно сказать с неба в их лапы.

Голова кружится. Силы кончились ещё на той лестнице. Спасать задницу? Моя задница уже подписана, упакована и ждёт отправки. Осталось только пчёл впустить в улей и марку наклеить на лоб.

Похер. Вот честно.

Я смотрю в небо. Облака рваные, как старый брезент. Луна — дырка в этом брезенте, через которую подглядывает тот, кому мы все должны.

Смеюсь.

— Это твоё спасение? — ору в небо. — Заебись! Спасибо! Качественно работаешь!

И тут двери церкви — БА-БАХ! — открываются настежь.

В проёме — фигура. Метра два с половиной. Может, три. Если бы я не валялся на земле, я бы, наверное, упал или обосрался. Но я уже валяюсь, так что просто смотрю.

Одеяния, как у монаха – серая мантия. На ней пятна крови и сажи. Свежие. Но монахи такими не бывают. Слишком высокий. Слишком прямой. Слишком не человек.

Браслет на моей руке сигналит. Вибрация и писк.

Фигура поворачивает голову. В мою сторону.

— Я помогу.

Голос — из браслета. Не от великана. От него вообще ничего не исходит. Он просто стоит и смотрит. Трёхметровый монах. Лица не видно — капюшон глубокий. Но чувствую: смотрит.

Верзилы у ворот, само собой, замечают его. Передёргивают затворы. Щерятся. Входят на территорию.

Трое против одного. Три ствола против чего? Против испачканного здоровяка.

Монах метнулся.

Скорость — нечеловеческая. Я даже не увидел движения. Просто — он здесь, и вдруг — он уже там. Руки? Не руки. Металлические клещи. Схватил первого за голову. Повернул кисть, против часовой. Знаешь, как открывают бутылку содовой. Шипение. Шея — хруст — и тело падает мешком.

Второй — то же самое. Даже выстрелить не успели.

Третий выпустил короткую очередь в монаха — переростка. Безрезультатно. Тогда он побежал прочь. Умный. Но недостаточно быстрый.

Два прыжка. Монах настигает его. Вопль последнего отчаяния и страха.

Тишина.

Я лежу на земле, смотрю в небо. Пока обзор не закрывает монах. Он наклоняется. Тень капюшона сползает — и я вижу лицо. Металлическое. Без возраста. Без выражения. Глаза — как две пули, которые уже нашли свою цель.

Монах стоит надо мной. Изучает меня.

— Как самочувствие? — спрашивает браслет.

— Нормально, — говорю. — В полном ахуе, но нормально.

Вру, сам не знаю зачем.

Сознание — как вода из ванны. Уходит. По кругу, по спирали, с противным чавкающим звуком на прощание.