Артём Посохин – 21 День (рассказ) (страница 1)

21 День (рассказ)

______________________________

1

В груди вместо сердца — метроном. Бам-бам-бам. Отсчитывает последние секунды до того момента, когда свинцовые пчелы долетят до моей головы. Сделают из неё свой улей. Матку будут выбирать. Голосование. Тайное, блядь, демократичное. Кто больше нажужжит — та и главная.

Вместо мозгов — соты. Аккуратные. Шестиугольные. Идеальная геометрия там, где раньше был просто бардак. Вместо мыслей — мёд. Липкий, сладкий, с привкусом гнили. Вместо воспоминаний — личинки. Белые. Жирные. Копошатся там, где ещё вчера было лицо матери, вкус первого поцелуя, запах дома, которого больше нет.

Личинкам плевать на ностальгию. Они жрут. Растут. Ждут.

Бам-бам-бам. Это мой метроном ещё барабанит? Или пчелы уже пробуют стенки черепа на прочность? Примеряются, где прогрызать ходы к сотам.

Пока жив.

Кровь во рту — солёная, с привкусом ржавчины и желчи. Бедро горит. Сквозное? Касательное? Нет времени проверять. Чувствую одно: через эту дыру вытекает жизнь. Вместе с последней надеждой дожить до рассвета.

В больницу нельзя. Там точно встретят. Вежливые люди с ксивами или злые — те, у которых я спиздил реликвии. И те, и другие, придут со шприцом. Усыпят, как бешеного пса. Навеки вечные. Аминь.

Ноги — два бетонных столба. Тащу их волоком. Петляю по пригороду, ныряю в темноту. Гаражи. Склады с чужим хламом. Трансформаторные будки, где провода гудят, как нервы перед припадком. Бегу как заяц. Знаешь таких зайцев? Лапу уже отрезали. На сувенир. Чтобы удача грела пальцы в кармане.

Я не строю из себя святого. Виновен. Каюсь.

Лёгкие деньги — как половой акт с проституткой за вокзалом. Быстро, грязно, и потом полгода лечишься. В лучшем случае.

А смерть — это не проститутка. Смерть — это толстая баба в ватнике. Наваливается всем весом и тащит вниз. К асфальту. К земле. Она наверняка прикупила мне лопату. По акции. Две по цене одной. Второй — мне копать?

Расплачиваться будет моими же органами. Если они ещё на что-то годятся.

Но пока метроном в висках стучит. Бам-бам-бам. Перебивает их бах-бах-бах за спиной. Бегу. Зигзагом. По сумраку города, где фонари горят как свечки. За упокой.

Бам-бам-бам. Бах-бах-бах.

Посмотрим, кто из нас погрузится в вечную тишину первым.

2

Взгляд привлекает вывеска. Горит неоном. На стене, покрытой копотью: «БОГ ЕСТЬ ЛЮБОВЬ». Здание красивое. Высокое. И недавно здесь был пожар. Двери, калитка — всё обмотано жёлто-чёрной лентой. Трепыхается на ветру, как флаги величайшей империи.

Подбегаю. Дёргаю ручку. Бинго. Открыто. Что за церковь — мне насрать. Я атеист. Но Бог, если ты есть — я заплачу. Кровью. Уже плачу, по полной. Капаю на крыльцо.

Кровь на белых ступенях — смотрится выигрышно. Контрастно.

Вбегаю внутрь. Запах гари бьёт в нос. Ни души. Замечательно. Ускоряюсь. В дверь за спиной впиваются пара пуль. Пчёлы. Жаждущие обрести улей. Каждый шаг отдается в бедре вспышкой боли. Бам-бам-бам — это уже не метроном, это я ногами по полу. Хватаюсь за перила. Скользко. Руки потные, липкие. Теперь ещё и в саже. Тащу себя наверх. Лестница изгибается, как удав, который решил, что кролик сам забежал в разинутую пасть. Ну что ж, давай, давись.

Второй этаж.

Красиво. Сука, как красиво. Выставка. Картины сажей и известью. Прямо поверх недавно обгоревших стен. Библейские мотивы. Авраам режет Исаака. Иуда целует Христа. Апостол Петр отрекается. Знакомые всё лица. Я тоже сегодня отрекаюсь. От страха. Оставил его там, снаружи, вместе с пролитой кровью.

Сдохну в доме Бога. Пусть не моего. Или моего? Крестили вроде. Бабка водила. Пахло ладаном и воском. Примет? Наверное, примет. Он же всепрощающий. Репутация у него такая.

Или нет? Что на это сказали бы посредники? Посредников здесь не наблюдаю – спят наверное.

Здесь тишина — как в склепе, где недавно кого-то оплакивали.

Пробегаю мимо тумбы. Невысокая, деревянная, обгоревшая по углам. На ней — фотография в рамке. Стекло треснуло, но лицо видно. Мужчина. Лет шестидесяти. Улыбается. Не той улыбкой, которой улыбаются для фото, а той, которой улыбаются, когда действительно счастливы.

Рядом — свечи. Догорают. Оплывший воск застыл на дереве, как слёзы. Огоньки дрожат, хотя сквозняка нет.

На стене, прямо над тумбой, надпись. Краской. От руки. Крупно:

«МЫ БУДЕМ ПОМНИТЬ ТЕБЯ ВЕЧНО. ТЫ СДЕЛАЛ СОТНИ ЛЮДЕЙ СЧАСТЛИВЕЕ».

Сотни людей. Счастливее.

А я? Я делал людей счастливее? Когда? Когда крал их реликвии? Когда удирал, оставляя за собой кровавый след?

Бам-бам-бам за спиной. Преследователи совсем близко.

Я смотрю на фотографию. На этого мужчину, который улыбается сквозь треснутое стекло. Который сделал сотни людей счастливее. И которого теперь помнят только свечи и надпись на обгоревшей стене.

— Мне жаль, что так вышло, — говорю ему.

Сам не знаю зачем.

И бегу дальше.

Забегаю в зал. Скамейки. Рядами. На каждой лежат скомканные пледы и молитвенники. По углам полки. Ряды книг до потолка. Кто это всё читает? У кого есть столько времени? Люстра. Хрустальная. Гроздьями свисает, как сопли с носа пьяного ангела. Свет тусклый. В самый раз для надвигающейся развязки со смертью в главной роли.

Сажусь на первую лавку. Дерево твердое. Наверняка, задница затекает, когда долго молишься. А я не молюсь. Я считаю.

Достаю магазин.

Щелчок.

Патроны.

Раз. Два.

Всего два, блядь.

Один — для первого ублюдка, что сюда ворвется.

Второй — для меня.

Так получается?

Вздрагиваю.

Где-то над головой зажужжало. Смотрю вверх. Там старенький проектор. На стене, прямо передо мной, возникает человек. Неживой. Проекция. Кино на потрескавшейся штукатурке.

Проповедник. Или типа того. Я не силён в тонкостях... Судя по кресту, возможно католик. Знаете, такой: худощавый, прилизанный, хоть и лысеющий, в очках. Говорит что-то тихо-тихо. Шевелит губами. Благословляет пустоту.

Кого ты благословляешь, киношный персонаж? Меня? Или тех, кто сейчас войдёт сюда с оружием на изготовку?

Я смотрю на него, на этого актера из старого кино, и мне становится смешно. Почти смешно.

Он говорит о любви. Часть слов я читаю по губам. Любовь. А у меня в магазине два патрона и дыра в ноге, через которую жизнь вытекает быстрее, чем я успеваю думать.

Бам-бам-бам откуда-то с первого этажа. Шаги? Или стучит в висках. Уже не разобрать.

Скоро они войдут. А я буду сидеть на первой скамье, слушать проповедника и решать, кто из нас двоих — я или первый вошедший — получит свой личный, именной кусочек свинца. Посмотрим, чья вера крепче.

Проекция на стене тем временем разглагольствовала. Прилизанный, в очках, с лицом человека, который никогда не пробовал крови на вкус, но очень любит рассказывать, какая она плоть и кровь...

— Хочешь ли ты изменить свою жизнь?

Голос стал вдруг громче. Раньше немой, а теперь — прям, театр. Я смотрю на него, на этого умника из света, и чувствую, как из бедра вытекает последнее терпение.

— Да, — отвечаю ему.

— Готов ли ты принять мудрость? — он картинно разводит руками и хитро улыбается.

— Да, мать твою!

— Пройти простое, но важное испытание за двадцать один день? — уточняет он, приподняв бровь. Спрашивает: — Готов? Ибо ответив «да», ты ступаешь на путь исправления.

Я смотрю на дверь. Там, снаружи голоса. Мелькают лучи фонарей. Счёт идёт на секунды. Смотрю на патроны. Два. Смотрю на него.