Артём Мишуков – Параллели, или Путешествие со вкусом мангового ласси (страница 2)

При этом накурено за карточными столами, как и в Большом аванзале, было знатно, и Лакур предпочёл в ожидании друга сидеть в полном одиночестве в клубной библиотеке, скрываясь от отравленного ароматами табака воздуха. К тому же в Английском клубе Москвы была прекрасная библиотека. Газеты и журналы выписывали на русском, немецком и французском языках, английский здесь особо не жаловали – ирония для клуба с таким названием. От Англии в клубе было лишь название и дух независимости. Поговаривали, что Александр Пушкин язвил: «Какое странное название – Московский Английский клуб! Я знаю ещё более странное – Императорское человеколюбивое общество».

Эрнест де Лакур родился в 1856 году, за 15 лет до превращения лоскутных германских земель в Германскую империю, в славном ганзейском городе Везель на Рейне, или просто Везель. Его предки пришли в эти земли из Франции столетием ранее, породнившись с прусаками, и остались жить на территории новообразованной империи.

Во французской крови бурлила прусская дисциплина – он чувствовал себя чужим везде и всюду. Родители со стороны отца были из обедневшего старинного дворянского рода де Лакур. Дед Эрнеста – Франц Лакур, офицер 10-го кирасирского полка армии Наполеона, погиб в 1812 году в походе на Россию, в местечке Тарутино.

Прожив два года в Москве, молодой человек пришёл к выводу: русская элита готова обожать европейский лоск, даже если за ним прячется потомок наполеоновского солдата. «Здесь в моде экзотика, – усмехался он, – а своих гениев травят, как волков».

Сам же Эрнест был мужчиной тридцати шести лет, среднего роста, брюнетом с аристократическими чертами лица, носом с небольшой горбинкой и глазами-хамелеонами – серо-голубыми, которые меняли свой цвет в зависимости от настроения их владельца, но меркшими, когда накатывала тоска. Даже его улыбка казалась грустной, словно за ней пряталась тень нерассказанной истории. Словно в его судьбе была какая-то тайна, которую разгадать пока так никто и не смог.

Темпераментом он обладал довольно неординарным: живо брался за интересное дело, но бросал, едва скучная плесень покрывала идею. Он её оставлял. «Не ветреность, – оправдывался он себя. – Просто не могу дышать спёртым воздухом рутины». Путешествия, впечатления и новые знакомства – вот те страсти, что заставляли его сердце биться.

Эрнест не был женат, хотя недостатка в женском внимании не испытывал, напротив, он умел общаться с женщинами, красиво ухаживать и быть интересным собеседником.

Ничто не мешало бы ему построить жизнь классического бюргера, но всё же страсть к путешествиям и творчеству занимала его более всего.

Оставаться в уютном городке на древнем Рейне и вести дела своего поместья в окружении многочисленной родни он не хотел – его манили новые неизведанные горизонты. И, прислушавшись к совету своего дальнего родственника, академика Поля Армана Лакура, Эрнест отправился поступать в Берлинский университет. Факультет Карла Риттера дал ему ключи от дверей, за которыми ждал весь мир – историю, географию, жажду открытий.

Вскоре он стал членом двух географических обществ – Берлинского и Парижского. Правда, членство в географических обществах Берлина и Парижа стало всего лишь блестящей булавкой на лацкане фрака.

«Заседания, доклады, аплодисменты стариков… – бормотал он, – это не жизнь, а репетиция собственных похорон».

Как и во многих странах Европы, полученного гуманитарного образования молодому человеку для успешной карьеры было мало – на горизонте маячила воинская служба. «Гуманитарное образование – это билет в театр, – говорил он, – а жизнь требует шпаги». Военная карьера манила семейными традициями. В его роду были офицеры с обеих сторон. Война 1870–1871 годов перечеркнула его мечты алой чертой.

«Как служить стране, которая стреляет в мою вторую родину? – писал он в своих письмах матери. – Солдат без веры – всего лишь марионетка с ружьём».

Россия же казалась ему той terra incognita[1]. Местом, где можно было раскрыть свой потенциал первооткрывателя, найти что-то новое, посвятить себя созиданию. «Там я смогу стать Колумбом, – писал он, – а не пушечным мясом для Марса».

И вот в конце 1890 года по приглашению своего друга Максимильяна, действительного члена Английского клуба, того самого, что уже безбожно опаздывал практически на час, Эрнест прибыл в Москву.

Москва встретила его как давнего любовника – страстно, но с опаской. Салонные львицы шептались за веерами:

– Посмотрите на этого француза! Говорят, его дед замёрз в русских снегах…

– Зато он умеет целовать руку так, будто это святая реликвия!

Эрнест лихо отбивал поклоны, зная: здесь его кровь – не проклятие, а пикантная деталь. «Они обожают мою горбинку на носу и акцент, – усмехался он. – Словно я не человек, а заморская диковинка».

С Максом они были знакомы со времён учёбы в Берлинском университете. Тот тоже горел страстью к приключениям, но боготворил лошадей и армейскую службу. Друзья-антиподы: оба – искатели, но один рвался в седло, а другой – в неизведанные дали.

Живя в Москве, Эрнест впитывал город, как губка: его историю, часто был слушателем лекций Русского географического общества, чередуя их с посещениями новых постановок в Большом театре и не забывая при этом наслаждаться выступлениями хористок в клубе.

Тем не менее, он нашёл в последние месяцы время и для увлечения новомодным видом искусства – фотографией.

Часами просиживая в клубной библиотеке, листая альбомы с призрачными силуэтами первых снимков художников этого нового направления, он постепенно осваивал технику съёмки, учась у мастеров. Его манило удивительное волшебство светописи. «Светопись – это магия, – думал он. – Остановить время, поймать душу мгновения…». Сохранить его на листке картона для потомков – это ли не мистика. А мистику он любил.

В тот вечер француз пил кофе, всматриваясь в жизнь занесённой снегом Москвы через замёрзшее окно. Иногда его взгляд возвращался в комнату и невольно цеплялся за корешки книг с золотым тиснением, стоявших на дубовых полках библиотеки – особенно за приключенческие романы месье Верна.

Время неумолимо шло к полуночи, а Макса всё не было. «Где ты, чёртов горе-скаут?!»

– O, a charaid ghràdhach! Tha mi ciontach, tha mi fadalach gu leòr![2] – ввалился в библиотеку, грохнув дверью, рыжий высокий человек с бакенбардами цвета меди. Он так раскатисто прорычал своё приветствие на шотландском, что моментально нарушил все правила тишины в клубе.

Это был тот самый Максимильян Стюарт. Для всех – капитан. Для Эрнеста – просто Макс.

Рыжие бакенбарды, военная выправка и громкий голос несколько диссонировали с сонной атмосферой закрытого клуба и нарушали этикет, но в библиотеке они были одни, и это было простительно.

– Cher ami, comme je suis content de te voir![3] – перешёл шотландец на французский, хлопнув друга по плечу так, что тот едва не расплескал кофе.

Языковая карусель была их особенностью общения. Они оба знали несколько языков и полдюжины наречий. И часто общались на том, на котором им было удобно и уместно в данный момент. Макс даже знал язык индийцев – хинди.

Его родители, мистер и миссис Стюарт, вели бизнес по экспорту индийского чая в Европу. Макс, шотландец, рождённый в Индии, впитал восточную страстность вместе с молоком матери.

«Он как виски – крепкий, с дымком, и всегда бьёт в голову», – шутил Эрнест.

Образование Макс получил в том же Берлинском университете, что и Лакур, где они познакомились и подружились. Вот только он пошёл дальше по армейской стезе.

Судьба кидала Макса по гарнизонам и разным странам – то ли из-за любви к риску, то ли из-за тайных заданий (о чём друг предпочитал молчать). Возможно, это было как-то связано с военной разведкой. А Эрнест, «наш французский немец» (как звали его друзья), не лез в чужие секреты.

В Россию шотландца занесло благодаря совету своего земляка из рода Лермонтовых (да-да, того самого «потомка барда»). Он и Эрнеста сманил бросить сытые пасторальные пейзажи Эльзаса ради «страны, где медведи летают, а чины растут как грибы».

Шанс выстроить свою карьеру в России – как многим тогда казалось, стране возможностей – был более чем реальным.

– Эти извозчики начали праздновать Рождество, видимо, ещё в прошлом месяце! – взревел Макс, швырнув перчатки на стол. – Все пьяны, как сапожники на масленицу! Городская управа забыла, что снег лопатой берётся! Еле добрался. Прости… – он стал говорить тише, поймав взгляд Эрнеста.

Макс говорил так эмоционально, что не простить его за часовое опоздание было невозможно.

– Я привёз тебе письмо от родных! – выпалил рыжий человек, тыча пальцем в конверт, запечатанный сургучом. Этот последний его возглас окончательно реабилитировал друга в глазах Лакура.

Нечищеные улицы Москвы стали притчей во языцех, но за письмо из Везеля в этот вечер другу прощалось всё.

– Дорогой Максимильян, ты прощён. – Эрнест вскочил, горячо обняв друга так, что затрещали швы сюртука. – Живём в одном городе, а встречаемся реже, чем кометы! Всё из-за твоей службы!

– Держи! – Макс плюхнулся в кресло, закурив большую ароматную сигару, не обращая внимания на слегка поморщившегося друга. – Твой адрес менялся чаще, чем погода в Шотландии – вот и пишут ко мне.