Артём Мичурин – Умри Стоя! Родина (страница 16)

Наташа подняла холодный взгляд на Старшего Брата, но ничего не ответила.

- Но-но, - картинно вскинул тот руки, будто защищаясь, - полегче. Вы видели? Эта сука пыталась убить меня презрением!

- Хватит, - вмешался в назревающий конфликт Глеб.

- Ладно, - хлопнул себя по бедру Талос. – Я погорячился. Приношу свои глубочайшие извинения, - расплылся он в оскале, глядя в глаза Волковой. – Ну как, достаточно дипломатично?

- Мне плевать, - улыбнулась та в ответ.

- Вот и славненько. Кстати, - указал великан на винтовку, - сколько у тебя на счету?

- Если ты ищешь ссоры, я готова преподать тебе урок вежливости в любое время по возвращении на базу.

- Да брось. Я без задней мысли спросил. Ну, много настреляла?

- Двести сорок семь подтверждённых убийств.

- Подтверждённых? Это что, надо голову принести для учёта?

- Пехотный снайпер работает в паре с пулемётчиком-целеуказателем. Он подтверждает уничтожение цели.

- А зачем? Командованием вам не доверяет?

- Это не для командования.

- Нет? Значит, чтобы членами помериться? Ой, прости. Как недипломатично…

- Убивать – моя работа, - продолжила Волкова, ничуть не смутившись. – Чем больше мой счёт, тем лучше я справляюсь с работой. А чем ты оцениваешь свою эффективность? Мозолями на языке?

- Нет, - осклабился Талос. – Я эффективен, если я жив. Потому что если я жив, враг гарантированно мёртв. Знаешь, в чём главная разница между мной и тобой? Ты считаешь убитых, и их число растёт. Я считаю живых, и их число стремится к нулю.

- А неплохо, - хохотнул следящий за разговором Преклов.

- Не спорь, - покачал головой Глеб, обращаясь к силящейся подобрать слова Волковой. – Заболтает до смерти. Его мозолистый язык не разбирает «свой-чужой».

- Как-то раз, - «вспомнил» Преклов, - он жал штангу и, не умолкая, себя расхваливал. Так – представь! – переточил гриф пополам.

- Идите в жопу, - нарочито обижено сложил Талос руки на груди и откинулся, демонстрируя потерю заинтересованности, но улыбку сдержать не смог.

- Почему ты пошла за Крайчеком? – оставив шутки, обратился Глеб к Волковой.

- Почему ты задаёшь этот вопрос именно мне? – взглянула та исподлобья.

- С этими двумя мне всё ясно. Преклов не устоял перед протезами и новой игрушкой.

- И перед страхом стать никому нахрен не нужным ветераном-инвалидом, - добавил Анатолий. – Не стесняйся. Это же правда.

- Да, - кивнул Глеб. – Талос… Думаю, ему просто стало скучно.

- Я два месяца сидел без дела после госпиталя, - развёл руками Старший Брат, словно оправдываясь.

- А что толкнуло тебя на путь…

- Тс-с-с, - поднесла Волкова указательный палец к губам, не дав Глебу закончить. – Ты нихрена не знаешь обо мне, чтобы разбрасываться такими словами.

- Изме-е-ена, - прошипел Талос и нарочито сконфуженно прикрыл рот ладонью. – О! Вот это поворот…

- Заткнись, - глаза Наташи сузились, прожигая великана взглядом. – Это не измена. Я, просто…

- Расскажи! Расскажи нам! – потёр ладони Талос, предвкушая новую словесную битву с ожидаемой сокрушительной победой в конце.

- Ладно, - откинулась Волкова на спинку скамьи и закрыла глаза, собираясь мыслями. – В «Нибелунги» я попала чуть ли ни сразу после учебки. Однажды к нам в полк приехал Комиссар. Два дня изучал личные дела. На третий – начал вызывать к себе для беседы. Все знали, откуда он. Все надеялись попасть в спецбатальон. Когда мне приказали явиться к Комиссару, вся казарма смотрела на меня с завистью, хлопали по плечу, будто признавали поражение. Горькое поражение. Зелёная салага в «Нибелунги»?! Что за дерьмо?! – Волкова невесело засмеялась. – Комиссар не был похож на военного. Худой, лысоватый, в очках. Он задавал странные вопросы: люблю ли я животных; для чего нужны дети; готова ли пристрелить смертельно раненого товарища; хотела бы я снова увидеть свою мать; где находится душа… И постоянно помечал что-то в блокноте. Больше часа. Потом улыбнулся и сказал: «Можете идти». Помню, когда поднялась со стула, чуть ноги не подкосились. В казарму шла, как не своя. Всё думала, что провалилась на тесте. Такой шанс и… А утром мне вручили приказ о переводе. Через три дня уже была в расположении батальона «Нибелунги». Поначалу всё шло хорошо. Классные спецы, тренировки до седьмого пота, лучшее снаряжение, какое только можно представить, отдельная комната с санузлом… Элита, и я среди неё. Разве не счастье? Первая боевая операция – атака на порт. Блестяще. Гарнизон уничтожен, семь кораблей затоплены, док взорван. С нашей стороны ни одной потери. Я просто ликовала. Но, почему-то, никто моей радости не разделял. Эти ребята и раньше были немногословными. Я думала, что дело во мне. Ну, знаете, посвящение кровью, боевое братство… Все новички через это проходят. Но нет. Мы возвращались с успешной операции, будто со стрельбища. В следующий раз мы десантировались в северном Индокитае, в сорока километрах за линией фронта. Задача – уничтожить батарею двухсотмиллиметровых гаубиц. Наша группа совершала марш-бросок от места высадки мимо деревни. Было раннее утро, ещё даже не рассвело. Мы шли через поле и… наткнулись на гражданских. Крестьяне. Человек тридцать. В основном женщины и дети. Капитан приказал окружить их. Так и сделали. Взяли всех без единого выстрела. Построили в ряд, поставили на колени. Двое наших бойцов, на которых указал капитан, вынули ножи и пошли навстречу друг другу с противоположных концов этого ряда. Они шагали от пленного к пленному и резали каждому горло. Резали так, будто хлеб режут. Это выглядело до того… буднично, - Наташа нервно хохотнула. – Знаете, как в столовой на раздаче. Щи-и-ик, следующий, щи-и-ик… У одной из женщин за плечами была сумка, в которой сидел совсем маленький ребёнок. Год, может и меньше. Когда кровь матери брызнула ему на голову, ребёнок заплакал. Тогда тот, кто держал нож, наступил на это крошечное лицо и стоял так, вытирая клинок, пока второй дорезал оставшихся. Да, я знаю, знаю, - вскинула Волкова руки, соглашаясь с невысказанными аргументами. – Мы не могли оставить их живыми. Не могли себя рассекретить. Но…

- После этого ты решила уйти? – спросил Глеб.

- Нет. После было ещё шесть боевых выходов. На последнем я и сломалась. Точнее, чуть не сломалась.

- Что там было? – произнёс Талос без малейшей иронии.

- Ад. Там был ад. Китайцы наступали уже месяц. Медленно, с тяжёлыми боями, но продвигались вглубь, продавливая юго-восточный фронт. Нашей целью стали части тылового обеспечения. Мы уничтожили несколько колонн с провизией и боеприпасами, двигаясь вслед за наступающими войсками. К вечеру пятого дня вышли к городу. Разведка сообщала, что он пуст. Население бежало или было перебито ещё задолго до ухода наших частей. Мы прошли бы мимо, не заходя. Если бы не та чёртова машина… Санитарный грузовик. Он приехал со стороны фронта и остановился во дворе восьмиэтажного дома на окраине. Там был госпиталь. Капитан отдал приказ – уничтожить. Мы дождались темноты, сняли охрану, заложили термитные заряды по периметру и окружили здание. В госпитале лежало не меньше тысячи человек. Когда он загорелся… Это… - Волкова сглотнула. – Мы начали стрелять по тем, кто пытался выбраться через двери и окна нижних этажей. Огонь распространялся очень быстро. Но они шли сквозь него. Горели и шли. Когда низ здания уже полыхал, люди начали перебираться на верхние этажи. Всё выше и выше. На крышу. Тысяча человек на раскалённой крыше. В прицел я видела, как они давят друг друга, пытаясь сместиться туда, где жар меньше. Но огонь становился только сильнее. Люди начали прыгать. Кто-то бросался вниз головой. Другие прыгали на ноги, надеясь выжить. Они подходили к краю, пряча лицо от жара, смотрели вниз, прикидывали, где больше мёртвых тел, куда лучше падать. Самые нетерпеливые становились матом для более терпеливых. Для тех, кто мог вытерпеть лопающуюся кожу и сворачивающуюся в венах кровь. Когда огонь поглотил крышу, груда тел поднялась до второго этажа. Некоторым действительно удалось выжить при падении. И мы пошли добивать их. Я помню тот запах. Вонь палёных волос и горелого мяса. Те, кто выжил… Они ползали по трупам. Слепые. Потому что глаза спеклись. Пытались кричать, но только разевали рты. Потому что лёгкие отказывали. Я стреляла в них. Стреляла, чтобы они прекратили… Чтобы эта копошащаяся дымящаяся масса остановилась. Один из наших вдруг упал на колени и завыл. Он скрёб ногтями землю и выл, как животное. Капитан подошёл к нему и, ни слова не говоря, выстрелил в затылок. Тогда я и поняла, что надо уходить. Надо бежать. Иначе меня ждёт такой же конец.

- Я не понял, - поднял Талос взгляд кверху, после молчаливой паузы. – Ты не хотела убивать детей и жечь раненых, или просто боялась слететь с катушек? Ну… у тебя же двести сорок семь трупов на счету. И они не от осколков прилетевшего за сорок километров снаряда сдохли. Ты на каждого из них смотрела в прицел и спокойно жала спуск. Бам! И мозги по ветру. А на юго-восточном фронте целые полки из двенадцатилетних сопляков воюют. Да я в жизни не поверю, что ты с ними не встречалась. Ты детям бошки разносила. Эти маленькие детские головки, - обхватил Талос ладонями воображаемую сферу. – Пуля входила в них, раскрывалась, рвала в куски, в кровавый фарш, в кашу. Глаза в одну сторону, язык – в другую. Зубы россыпью. Лицо, как драная тряпка. Это делала ты. А твой наводчик подтверждал. Что он говорил, когда детское тельце без головы падало на землю? «Отлично, Волкова! Ещё десяток недоносков и обойдёшь этого заносчивого мудака из второй роты!»? И тут вдруг, - Старший Брат покачал головой, обхватив её руками, - «Они резали им горло! Он наступил малышу на личико! Боже мой!». Пойми правильно, я тебя не осуждаю. Ты делала свою работу. Но не надо петь тут страдания. Могла бы сказать проще: «Моя подвижная психика херово справляется со сценами массовых убийств, совершённых чужими руками». Все мы не без греха, - улыбнулся Талос и добавил: - сестрёнка.