Артём Мичурин – Песни мертвых соловьев (страница 63)

– Ну? Что? Что там? Давай, говори уже. Чего молчишь? – Балаган лежал, сунув рюкзак под голову, весь в испарине, и прерывисто хватал ртом воздух. Шлем и респиратор валялись в стороне. – Черт! Кол! И ты здесь, – заметив меня, пулеметчик улыбнулся, даже предпринял попытку хохотнуть, но вместо смеха издал клокочуще-булькающий звук, сплюнул и утер кровь с подбородка. – Вот говно.

Разгрузка и куртка на Балагане были расстегнуты, рубашка с исподним задраны вверх, из двух пулевых отверстий в животе вытекали черные струйки. Пахло дерьмом и близкой смертью.

– Плохо дело, – констатировал медик.

– Что? – Губы Балагана задрожали. – Это как? Ты о чем говоришь? – Пулеметчик схватил Сиплого за грудки и подтянул к себе: – Отвечай.

– У тебя кишки пробиты вдоль и поперек, – зашипел медик через фильтр в бледнеющее лицо пациента, – скорее всего, разорваны. Брюшная полость наполняется кровью и нечистотами.

– Так сделай что-нибудь. Пожалуйста.

– Даже если я тебя заштопаю, это лишь отсрочит конец. И он будет гораздо мучительнее.

– Мать твою, Сиплый! Ты же врач! Ты сможешь!

– Не здесь. Переживешь операцию – умрешь от перитонита.

Балаган сглотнул и, разжав кулаки, отпустил несбывшуюся надежду.

– Все, что я могу, – продолжил медик, – так это вкатить тебе морфина. Побольше. Уйдешь без страданий.

– Уйду?.. – Глаза Балагана заблестели влагой.

– Ничего не поделаешь.

– Давай, – кивнул пулеметчик после недолгого молчания.

– Не так быстро, – вмешался я в заупокойную беседу. – Сначала расскажи про Ткача.

– Ткач, – физиономия Балагана сложилась в гримасу отвращения. – Падла. Он совсем рехнулся.

– За что Гейгера пристрелил? – поинтересовался Сиплый.

– Откуда мне знать? Я ж говорю – он рехнулся. Пальнул Гейгеру в башню на пустом месте. Шли молча, и тут поворачивается – бах!..

– А ты чего? Стоял, хуй сосал?

– Да я… А что мне было делать? И сообразить-то толком ничего не успел. Ткач сказал: «Так надо» – и пошел себе. Кто же знал, что у него крышу сорвало?

– Кто же знал?! – аж взвизгнул Сиплый. – Блядь! Так, по-твоему, ни с хуя продырявить Гейгеру башку – это в порядке вещей?

Балаган ничего не ответил, молча пялясь на взбешенного медика.

– При каких обстоятельствах сам пулю схлопотал? – решил я перевести разговор в более конструктивное русло.

– Да все при тех же – окликнул эту суку, когда отставать начал, а он возьми да выстрели. Тварь полоумная. Еле… – Балаган запнулся и, скорчившись, застонал. – Еле ноги унес… Черт. Сиплый, коли уже свое говно.

– Ты закончил? – обратился медик ко мне.

– Да, вопросов больше не имею.

– Ну, давай, – Балаган закатал рукав. – Чего тянуть?

Сиплый молча вынул пистолет из кобуры пациента, забрал штык-нож, поднял с пола автомат и «ПКМ».

– Что, – ощерился пулеметчик, демонстрируя кровавый оскал, – с трупа мародерствовать – совесть не велит?

– Слишком долго ждать, – ответил медик и развернулся к выходу.

– Эй! Ты куда?!

– Это за Гейгера, мразь, – бросил Сиплый через плечо.

– Что?! Кол!

– Прости, дружище. Я тут не при делах.

– Дай мне пистолет! Дай пистолет!!! Твари!!!

Некоторое время нам в спину еще летели проклятия, потом мольбы, и, когда руины, ставшие последним пристанищем Балагана, остались далеко позади, я услышал вопль, полный тупого отчаяния…

Глава 25

Отчаяние. Я видел его сотни раз. Всякое. Одна из разновидностей – отчаяние-болезнь. Оно как моча, что, копясь, переполняет пузырь над разбухшей простатой, и, стоит лишь надавить посильнее, хлещет наружу безудержным фонтаном. Выпустить его на публике – все равно что прилюдно обоссаться. Толпа этого не одобряет. И люди вынуждены терпеть. Слабые, нищие, голодные, обреченные. Бродят закоулками, потупив желтушные глаза. «Отливают» по чуть-чуть, бухая в одиночестве, крича от бессилия в засаленную подушку. Вялотекущая смерть. Гниение личности внутри полуживой оболочки. Но бывает и другая разновидность, с которой я знаком гораздо лучше, – отчаяние-травма. Скоротечное и тяжелое, будто удар кувалдой. И это не метафора. Я как-то слышал, что нет чувства более сильного, чем отчаяние матери, потерявшей ребенка. Чушь. Слюнявый придурок, изрекший сию блаженную хуйню, никогда не смотрел в глаза здорового мужика, мгновение назад осознавшего, что у него больше нет рук, никогда не видел взгляда, которым тот провожает свои куски, летящие в помойное ведро, никогда не наблюдал, как седеют волосы малолетнего долбоеба, узревшего перед носом собственные яйца, висящие на кончике ножа. Отчаяние бьющейся в истерике бабы – ничто по сравнению с отчаянием человека, забывшего, как дышать. Чувство безвозвратной утраты способно свести с ума. В первые мгновения мозг просто отказывается воспринимать реальность, он не может усвоить новый порядок вещей – часть тела здесь, часть – там. И даже усвоив, все равно пытается отрицать. А потом наступает понимание – ты больше не тот человек, что раньше, ты безнадежно испорчен, ты теперь и не ты вовсе. А кто? Никчемный бессмысленный обрубок. Кусок мяса в нарезке. И ничего уже не изменишь. Полное, всепоглощающее отчаяние. Я иногда пытаюсь представить, каково это, но не могу. Сильные эмоции никогда мне не давались.

– Слушай, Сиплый, а за нарушение клятвы Гиппократа какое-нибудь наказание полагается?

– В клятве сказано, что я воздержусь от причинения всякого вреда и несправедливости. А также что не дам никому просимого у меня смертельного средства и не покажу пути для осуществления подобного замысла. Разве я что-то нарушил?

– А как насчет оказания медицинской помощи всем нуждающимся?

– Таких слов там нет. И вообще, приносить клятвы языческим богам – грех для христианина.

– Вот дерьмо! Сиплый, ты только что разрушил мою единственную светлую иллюзию.

– Извини.

Мы миновали громадное приземистое здание с забитой автомобилями и автобусами площадью перед ним и, глянув еще раз на карту, свернули вправо, через пеньки сгнивших металлических столбов, напоминающих ворота только тем, что располагались на меньшем расстоянии, чем остальные.

– Фон почти в норме, – сверился я с показателями дозиметра и стянул осточертевший респиратор.

– Бля, – Сиплый, задрав маску на лоб, стоял по пояс в сухой траве и бестолково вращал головою, обозревая раскинувшийся по сторонам лес. – И где тут искать херово бомбоубежище?

– Надеюсь, Ткач задается сейчас тем же вопросом.

Что такое парк, я знаю чисто теоретически, и мне он всегда представлялся как зеленый массив, чистенький, прозрачный, с аккуратными тропинками, скамейками, беседками, фонтанами, возле которых наши высокоцивилизованные предки отдыхали душой и телом, пока Сорокаминутная война не окунула их башкой в говно неофеодализма. Тот «парк», что наряду с Ямой и Тешой используется для сброса арзамасских помоев, я в расчет не принимаю, равно как и муромский «полтинник», и владимирский… Там, наверное, и до войны было не особо цивильно. Но уж в столице-то, думал я, должно быть по-другому. Ан нет. Отсутствие разрушительного воздействия жизнедеятельности погрязших в бескультурье граждан здесь с лихвой компенсировалось разгулом изуродованной природы. О дороге теперь напоминал только отрезок два на десять метров, начинающийся за «воротами» и плавно растворяющийся среди корявых, раздутых наростами деревьев.

– Теоретически бомбоубежище должно располагаться недалеко от жилых кварталов, – поделился умозаключением медик, ковыляя взад-вперед. – Предлагаю далеко не идти, а…

– А я предлагаю не затаптывать следы своими колченогими ходулями.

– Следы?

– У тебя под носом, – указал я на вполне отчетливо примятую траву.

– Где?

– Сиплый, просто заткнись и не отставай.

Мы прошли вперед, мимо руин, едва различимых за плотным хитросплетением веток, и свернули налево, держась следа.

– Кол, – позвал шепотом медик, памятуя о наставлении.

– Что тебе? Ссать приспичило?

– Вообще неплохо бы, но я не об этом. Кажется, мы далековато забурились. Нет?

А Сиплый прав. След тянулся вовсе не вдоль границы парка, он шел вглубь. Но важнее не то, куда ведет след, а то, кто его оставил. Я с готовностью потрачу сутки на преследование нашего ушлого капитана, вместо того чтобы стачивать неказенные диски шейного отдела позвоночника, без конца оглядываясь. Да и – что греха таить? – люблю охоту, азарт погони и все такое. А след был четкий – две ноги, полуметровый шаг. Ткач. Кто же еще?

Кто же еще?.. Данному вопросу следовало уделить больше внимания.

То, что это не Ткач, я сообразил, когда Красавчик заходил ходуном, пытаясь вырваться. А спустя три секунды серая тень, пролетев мимо, сорвала капюшон и едва не унесла с собой мою голову.

Сиплый, давя на спуск «ПКМ», обернулся вокруг своей оси и, бросив пустой пулемет, ломанулся по кустам.

Я не пытался его остановить. Я был занят другим. Я стоял без движения и слушал. Слушал, как шуршит трава у меня за спиной, как хрустят ветки под быстрыми, мягко ступающими ногами, как стучит мощное сердце и легкие перегоняют воздух с таким напором, что его струя шевелит волосы на моем затылке.

Тварь атаковала, когда раж уже заполнил меня целиком. Услышав позади свист рассекаемого воздуха, я упал вбок, перекатился и взял «ВСС» на изготовку, но цель исчезла. И ни звука. Только испуганный писк Красавчика в сброшенном посреди небольшой поляны сидоре и прерывистое дыхание Сиплого далеко позади. Затаилась, сволота. Быстрая. Чертовски быстрая. Ну же, давай, шелохнись хоть чуток. Нет, густые серые заросли оставались недвижимы. Лишь свет, преломляясь в дождевых каплях, нарушал мертвенный покой леса.