Артём Март – В гнезде "Пересмешника" (страница 51)

— Оттуда должен быть неплохой обзор. Оставим там двоих. Пчеловеев, проверить.

— Есть.

Пчеловеев перевесил автомат за спину и принялся подниматься по пологой скале, опираясь о большие камни.

— Слыхал… — Бычка обернулся, посмотрел на БТР, стоящий вдали. — Слыхал, командир хотел идти в пещеры прямо так. Смыкало с собой взять.

У машин кипела деятельность. Пограничники ставили палатки. Командиры отделений организовали оборонительные позиции и секреты.

— Хотел, — констатировал я, глядя на каменистое поле.

— Ты ему не дал?

— Не дал.

— Спасибо, — Бычка вздохнул. — Это было бы не дело. Это выходит, что друг наш может и домой не попасть, если с нами по дороге чего случится? А если и еще с кем-то? Это ж что получается? Командир и еще кого-то бросить может… Если что.

— Не бросит, — твердо сказал я. — Ситуация такая, что куда ни сунься — везде яма. А Муха — командир решительный. Иногда даже излишне. Вот и пришла ему в голову такая… идея.

Бычка прочистил горло. Сплюнул.

— Хорошо, что ты его отговорил, — угрюмо протянул он. Потом немного помолчал. — Не хотелось бы мне тут остаться, если придется мне…

Он не закончил. Застыл на месте, стиснув автомат.

Я нахмурился. Всмотрелся вдаль.

Из-за большого, в три человеческих роста камня, примыкавшего к скале, вышел афганец.

Невысокий, согбенный, даже слегка горбатый старик медленно брел по каменистому полю. На веревочке он вел худенького, нагруженного скромным скарбом ишака.

Старик шел небыстро, опирался на толстый кривой посох и при этом заметно прихрамывал.

— Этот тут что забыл? — удивился Бычка. — Вроде говорили, что местные сюда соваться боятся. Особенно после того, как «джинн» этот тут появился.

— И верно… — сузил я глаза. — Боятся.

Старик нас заметил. Он помахал нам рукой, сжимающей посох, и ускорил шаг. Ишак, шедший рядом, забеспокоился, заорал.

— Куда прешь, дубина⁈ — крикнул ему Бычка, — Не лезь сюда! Не лезь!

Старик, казалось, не понял, что Бычка имеет в виду. Он только снова помахал нам и пошел навстречу, казалось бы, еще более радостно.

— Оглох, что ли? Не понимает⁈ — Бычка удивился и испугался одновременно.

— Местный идет! — торопливо спускаясь, крикнул нам Пчеловеев, — видали? А! Да вот же он! Ты куда, дед⁈ Куда прешь⁈

— Не слышит! — Бычка отрицательно замахал ему руками, — не лезь ты сюда!

— Или не понимает, — переводя дыхание, сказал Пчеловеев, встав на большой камень.

Я пошарил взглядом по окрестностям. Увидел и взял небольшое гниловатое бревнишко, застрявшее между камней. А потом прицелился и бросил его подальше, прямо в лепесток.

Когда бревно коснулось земли, хлопнуло. Черно-сизое облако дыма взвилось над землей и быстро улетело вверх. Развеялось, гонимое ветром.

Старик с ослом замерли.

Пограничники тоже удивленно застыли. Со стороны лагеря донеслись возбужденные крики.

— Наглядно, — хмыкнул Бычка.

— Тут… — очухался Пчеловеев, — тут все лепестками засеяли! Иди отсюда, дед!

— Шу-ра-ви! — сложив руки рупором, закричал нам старик, — Шу-ра-ви! У меня для вас новости! Новости у меня для вас есть!

— Ты гляди. По-нашему шпрэхает, — удивился Бычка.

— А! Чего⁈ — крикнул ему Пчеловеев.

— Но-во-сти!

— Ты тут не пройдешь! — закричал ему я, — тут нужно в обход!

— А-а-а-а?

— Тут нужно в обход! Знаешь как⁈

Старик опустил руки, подобрал свою грязно-серую, шерстяную накидку, в которую закутался от ветра. Потом снова закричал:

— Знаю!

— Так иди! Мы тебя встретим!

— Чего ты? — удивился Бычка. — Это че за дед? И на кой черт нам его встречать?

— Посмотрим, как обойдет, — сказал я, — и поставим на тропе секрет. Уже кое-какой, да от него толк будет.

Вблизи старик был, казалось, еще более скрюченным, чем издали. Старик носил грязноватый паколь, сползший ему на брови, а шею по самые губы замотал шерстяным шарфом. Вдобавок, накинул на голову свою пышную накидку из грубой шерсти. Использовал ее край вроде капюшона. Предплечья дед обматал какими-то тряпками, да так, что видны были лишь скрюченные пальцы с очень грязными ногтями.

Лицо деда было очень грязным, с многочисленными, но неглубокими морщинами вокруг глаз. При этом сами глаза его оказались красноватыми и постоянно слезящимися. Старик то и дело щурился от ветра и утирал их грязными руками.

При этом, пахло от него, не потом, землей и дурманом, как от многих других местных, а табаком и, как ни странно, мылом.

— Меня звать Мирзакула, — сказал он слабым, несколько кряхтящим голосом. Потом повторил, словно попугай: — у меня для вас есть новости.

— Это из-за него ты всех взрывом перепугал? — кисловато заметил Муха, осматривая старика, которого мы подвели к лагерю.

— А лучше, чтобы он подорвался на лепестке? — спросил я укоризненно.

Муха вздохнул. Потом сложил руки на груди.

— Обыскали? — Он бросил взгляд на Бычку.

— Так точно, товарищ старший лейтенант. Нету у него никакого оружия. Только ножик при поясе. Ну и… Куча трав.

— Я ходить сюда, горы, — косноязычно заговорил старик, опираясь на палку и здоровую ногу, — ходить в горы чтобы собрать травы. Потом продать их кишлак. Нынче время плохое. Голодное. А мне, да вон…

Он кивнул на своего ишака, прижавшего уши к шее.

— Да вон, Аббе, надо кушать.

— Пастух? Из Хумри? — строго спросил Муха.

— Хумри! Хумри, да! Но нет, не пастух! — закивал старик, еще сильнее горбясь и опуская лицо. — Я был кальяндар когда-то. Жил у одного ученого хозяина чайханы. Зульмихана-Бабы. Готовил кальяны гостям. Зульмихан-Баба был уч-е-е-е-ный. Он жил Советский Союз когда-то. Там много чего узнал. Чуть-чуть учил Мирзакулу русский язык.

Старик уставился на Муху мокрым взглядом своих сощуренных глаз. Быстро и как-то довольно заморгал. Продолжил:

— Я тогда даже чуть-чуть работать с русский рабочими. Переводить им с дари. Эх… Давно это было. Еще когда они дорога Кундуз строить. То хорошие были времена. Не то, что сейчас.

Муха поджал губы. Задумчиво посмотрел на старика. Тот заметил это, опустил голову, втиснул ее в плечи так, будто бы ожидал, что его сейчас ударят.

— Это ты зря сюда пришел, Мирзакула, — сказал Муха. — Тут везде наши минами поля засеяли. Что б душманы не ходили. Неровен час, наступишь на лепесток, и все. Нога тю-тю.

— Чего? — не расслышал старик.

— Говорят тебе, — опустившись к нему, заорал Бычка, — говорят, нельзя тут ходить! Мины тут! Ног лишишься! А у тебя, как я вижу, и так с этим беда!

— А! Мины! Мины Мирзакула знает! — Старик снова довольно прищурился. Кажется, это он так улыбался. — Мирзакула видит. Он обходит, где не надо ходить!