Артём Март – Танкист. 1941. Том 1 (страница 31)
С этими словами он подошел к столу военврача и взял протянутую записку.
— Погоди чутка, Иваныч, — сказал я.
Я поправил рукава свитера, взял ватник и повернулся к военврачу.
— В полдень, как мы приехали, — сказал я, — я привез сюда девчушку. Контуженную. Не говорит ничего. Лет пятнадцать — семнадцать. Где она лежит?
Врач тем временем все еще скрипел пером по бумаге. Когда я спросил его, он даже не изменил положения, лишь поднял на меня взгляд поверх очков.
— А вам зачем? — бросил он.
— Вы видели ее? Осматривали?
Военврач вздохнул. Выпрямился за столом и снял свои маленькие очочки. Помассировал глаза.
— Видел. Осматривал, — бросил он.
— Как она?
Врач задумался. Засопел.
— Физически она цела, — тихо сказал доктор. — Барабанные перепонки не лопнули, кости целы. Но контузило её достаточно серьезно.
Он помрачнел. Поджал губы.
— Не железом, — качнул врач головой, — а чистым ужасом. Насмотрелась, видимо, как горит её деревня. А может, может, и еще что похуже.
— Психогенный ступор, — кивнул я, припомнив один старинный термин, о котором мне как-то рассказал ещё в молодости один фельдшер.
Врач удивленно приподнял брови.
— Верно, — проговорил он негромко. — А откуда вы знаете?
— На ум пришло, — покачал я головой.
Он вздохнул. Сузил глаза.
— Хорошо, — несколько недоверчиво протянул врач. Потом продолжил: — Мозг у неё просто выключил речь, защищается так, чтоб с ума не сойти.
— Она заговорит? — спросил вдруг конвоир Иваныч, да таким обеспокоенным голосом, будто знал эту девчонку лично.
— Заговорит. Когда-нибудь, в тылу, — доктор глянул сначала на Иваныча, потом на меня. — А к тебе, найденыш, она прилипла, потому что ты для неё теперь вроде как вся уцелевшая жизнь. Ты её из подвала вынул, в танк посадил. Она в тебе спасение видит.
— Она меня узнала, — покачал я головой. — Сказать не может, но узнала.
Военврач удивленно приподнял брови.
— Маловероятно, — заключил он. — Просто она увидела вас первым за долгое время.
— Не первым, — возразил я. — Ее приютили старики из одной деревушки. Ухаживали за ней. А вынуть из подвала ее только у меня получилось.
— Вот как? — задумался военврач. — Интересно-интересно.
— Я хочу ее повидать.
Врач потер гладко выбритую щеку.
— Мда… Силой её сейчас от вас отрывать надолго действительно нельзя, — сказал он, — зайдётся криком, и привет, палата для душевнобольных. Но и беспокоить ее не стоит лишний раз. Пусть пока у нас в тепле посидит, Таня её отмоет, чаем напоит. А потом, как с Георгием Иванычем все утрясете, пойдешь проведаешь.
— Я не стану ее беспокоить, — покачал я головой. — Просто посмотрю, как она там. Вон Иваныч не возражает. Не возражаешь же?
Старший конвоир Иваныч посмотрел на меня с ехидным подозрением во взгляде.
— Да ладно тебе, боец, — бросил я. — Ты ж знаешь, что бежать мне некуда, — я снова обратился к врачу. — Конвой меня к ней проводит.
Военврач бросил на конвоира тяжелый взгляд.
— Ну… Ну проводит, — уныло покивал Иваныч.
— Ну как хотите, — вздохнул военврач. Потом обернулся. — Таня!
Девушка, что робко рассматривала меня во время осмотра, аж вздрогнула за своим столом.
— Покажи найденышу, где его девчушка лежит.
Девушка несколько удивленно глянула на врача, потом перевела озадаченный взгляд на меня. Медленно, несколько смущенно, поднялась из-за стола.
— Ну… Ну ладно, — сказала она. — Пройдемте со мной.
Во второй, более просторной землянке санвзвода атмосфера была совсем другой — здесь пахло не столько карболкой, сколько живым, упрямым госпитальным весельем.
Жар от хорошо натопленной печки-буржуйки высушил бревенчатые стены, и на них аккуратно висели чистые, выстиранные марлевые занавески.
На длинных дощатых нарах, густо укрытых свежей золотистой соломой и серыми армейскими одеялами, плотно лежали больше десятка раненых пехотинцев и танкистов. Но в воздухе, вопреки всему, звенел смех.
Настроение у парней было приподнятым, почти праздничным. Судя по разговорам красноармейцев, сказывались утренние сводки Совинформбюро о том, что немцев под Москвой наконец-то намертво зацепили и погнали вспять.
В самом углу, привалившись спиной к бревенчатому накату, сидел молодой, круглолицый красноармеец с забинтованной по локоть рукой.
Левой, уцелевшей ладонью и коленкой он ловко растягивал и сжимал меха колхозной, видавшей виды трехрядной гармошки. Инструмент тихо, но залихватски выводил переборы «Катюши».
— Эй, танкист! — весело крикнул ему с верхних нар боец с перевязанной головой. — А пехотную знаешь? А?
— Да откуда ж он знает⁈ — рассмеялся другой, по пояс голый с перевязанным торсом. — Он же танкист! Пешком не ходит! На буржуйке своей катается!
Часть раненых, кто явно принадлежал к пехоте, залилась звонким, вполне здоровым смехом.
И тут парень всех удивил. Он быстро сменил аккорд и залихватски заиграл новую мелодию.
Только что смеющиеся бойцы сначала притихли, а потом кто-то из них весело зарядил:
— О-о-о-о!
Другие подхватили, а парень взял да и запел на удивление чистым, звонким и тренированным голосом:
Пехотинцы тут же оживились и подхватили все хором:
Вокруг них все хохотали.
Чуть дальше, у окна-отдушины, двое бойцов, деля одну уцелевшую пару рук на двоих, азартно резались в самодельные шашки, выточенные из сосновой коры, а две медсестры в чистых накрахмаленных халатах, весело отбиваясь от сальных солдатских шуточек, аккуратно разносили по нарам кружки с горячим хвойным чаем.
— Вон там она, — проговорила Таня, указывая в дальний угол. — Спит.