Артём Март – Танкист. 1941. Том 1 (страница 3)
Я бросился к нему. Отодвинул провисший ставень.
Стекло в нём всё-таки было, и в тёмном, неровном отражении я увидел… не себя.
Оттуда на меня смотрел молодой парень. Грязноватое, худое, скуластое лицо, голубые глаза и светлые, потемневшие от грязи волосы. На лбу, под челкой, ссадина.
Я дотронулся до безволосой щеки. Потом до ранки на лбу. Голова тут же отозвалась резким импульсом боли.
Я сжал зубы на мгновение. Потом нахмурился. Парень в отражении нахмурился тоже.
— Куда ж это я попал? — проговорил я, и парень в отражении тоже зашевелил губами.
Так, ладно.
Получается, я — это я, но одновременно и не я? Бред какой-то. Сплю, что ли? Смотрю предсмертный сон?
Я ущипнул себя за руку. Стало больно.
Так. Совершенно ясно — это не сон.
Это что ж выходит? Я умер и попал… в кого? И куда?
Я быстро взял себя в руки. Решил ничему больше не удивляться и наконец понять, что же происходит.
Однако, учитывая то, что я видел вокруг, но главное — что слышал где-то вдали бой, мысли у меня были. И мысли эти казались мне совершенно невозможными.
Я медленно пошёл вдоль стены. Аккуратно вышел на обочину. Глянул вперёд и нахмурился.
Впереди, у перекрёстка, кто-то наспех вырыл бруствер. А в нём я рассмотрел брошенную пушку. Её я распознал сразу. Это была немецкая Pak 36.
Её тонкий ствол, обмотанный обрывками маскировочной сетки, хищно смотрел в мою сторону. Лафет стоял неровно, так будто её пытались выкатить из бруствера, но почему-то вперёд. Резиновые шины колёс чернели на фоне тёмно-грязного снега.
Расчёта вокруг видно не было. Пушку будто бы бросили впопыхах.
Я аккуратно приблизился. Зашёл в бруствер.
На позиции творился хаос. Вокруг орудия был раскидан военный мусор. Длинные, узкие ящики-укупорки из серого пластика и крашеного дерева. Стреляные латунные гильзы, тускло поблескивающие в грязи.
Длинные остроконечные снаряды остались брошенными прямо на брезент.
Позиция была боевой. Но никогда я не видал, чтоб противник наш использовал такую допотопную технику.
Я осмотрел пушку получше.
Орудие выглядело почти новым. Будто бы не так давно сошло с конвейера. Колёса стальные, с резиновыми шинами. Лафет с рессорами. Значит, пушка произведена после тридцать четвёртого года.
Обратил внимание на боеприпас. На брезенте лежали новенькие, недавно оттёртые от консервационной смазки подкалиберные снаряды PzGr-40 с вольфрамовым сердечником. Их стали массово применять с 1940 года.
Но красноречивее всего о времени мне сказал другой тип снарядов.
На брезенте лежали чёрные, похожие на ракету с опухшим носом кумулятивные надкалиберные гранаты Stielgranate 41. Они появились в конце 1941 года специально против Т‑34 и КВ. Рядом с ними я заметил ещё несколько холостых патронов к ним.
Я поднялся.
Факты говорили сами за себя. И спорить с ними было не просто глупо, это не имело смысла.
Это была война. Но война не современная.
Неужели… Неужели я попал в прошлое, в тело какого-то непонятного паренька? Время — не раньше сорок первого года, судя по орудию. И нахожусь я где-то в средней полосе. Может, под Москвой?
Учитывая, что бои идут совсем рядом, возможно, это сорок первый, зимнее контрнаступление РККА. Эх… Спросить бы у кого-нибудь точно…
Не успел я закончить эту мысль, как где-то у меня за спиной раздался треск ППШ. Ему ответили одиночные сухие выстрелы винтовок, потом протяжная тяжёлая очередь пистолета-пулемёта.
Я пошёл на звук. Быстро и аккуратно миновал дорогу. Чтобы не рисковать, пошёл дворами, держась в укрытии.
Когда пробрался вдоль покосившейся стены очередной избы и выглянул из-за неё, то увидел… его.
Сквозь серую хмурь дня проступил угловатый силуэт.
Это была «тридцатьчетвёрка» раннего выпуска, с маленькой тесной башней «пирожком». Её короткая семидесятишестимиллиметровая пушка хищно и низко смотрела вперёд.
Белая зимняя известка, которой наспех обмазали броневые листы, местами сошла, обнажая грубые, бугристые сварочные швы и заводскую зелёную краску.
Это ещё не была та красивая машина поздних годов войны, которую мы привыкли видеть в старых фильмах о победе.
Там, на перекрёстке, завязшее в грязи и разутое на одну гусеницу, стояло сугубо грубое, утилитарное, но максимально эффективное средство войны.
В левом, видимом мне борту башни, чуть повыше погона виднелись следы попадания — чёрное пятно и отчётливо видимая вмятина.
Но главное — там кипел бой.
Экипаж был жив.
И яростно сопротивлялся: из-под приоткрытого огромного люка на башне вдруг показывался толстый ствол ППШ и вмиг разражался короткой очередью.
Прицельно так стрелять было невозможно, пули уходили куда-то в сторону и вверх. Однако это точно давало понять, что экипаж намерен сопротивляться до последнего.
Танкисту-стрелку ответили огнём. Шальная пуля хлопнула в сруб избы рядом с моей головой. Щепки брызнули в стороны, ударили мне в лицо.
Я пригнулся, и в этот момент логичная мысль о том, что это какие-то странные съёмки военного фильма или реконструкция событий, напрочь выветрилась из головы.
Их противника я заметил почти сразу. Вытянутые, мышино-серые силуэты маячили между избушками. Они выныривали, открывали огонь и прятались обратно. Пытались добросить до машины тяжёлые, громоздкие гранаты, которые рвались в нескольких метрах от брони.
Фашисты, а что это были именно фашисты, у меня не оставалось сомнений, что-то кричали из своих укрытий. Я отчётливо слышал немецкую речь.
Как ни странно, пехота противника не спешила штурмовать танк. Может быть, они опасались входить в такой ближний контакт.
А может быть, они чего-то ждали.
Я наблюдал за боем недолго.
Нужно было что-то делать. Просто так стоять и смотреть, как защитники танка гибнут, я не мог. Просто не привык.
Я принялся шарить взглядом, чтобы найти вокруг хоть что-то. Хоть какое-то тело, хоть какое-то трофейное оружие… Но вокруг меня не было ничего.
Тогда, аккуратно пригнувшись, я пошёл вдоль фасадной стены. Когда достиг угла, замер.
По дороге, с той стороны, с которой я пришёл, двигалось другое отделение фашистов. Немцы боролись с той самой пушкой, которую я осматривал всего каких-то пять минут назад.
Они толкали её по грязи, силились довести до ближайшего укрытия — спрятать за поваленной хатой.
Зараза… Если у них выйдет, они засандалят кумулятивным прямо в корму машины. И сожгут её ко всем чертям…
А экипаж, занятый боем с пехотой, их даже не заметит.
Медлить было нельзя. Нужно прорываться и предупредить наших.
И тогда, сорвавшись с места, я что было сил рванул к танку, наплевав на любые шальные пули.
Глава 2
Я бежал так, чтобы отгородиться телом танка от засевшей за ним пехоты.
Прежде чем противник успел обратить на меня внимание, я умудрился пробежать почти две трети пути.
Не замедлил шага, даже когда позади меня, в каком-то жалком метре, легла вражеская пуля. Она хлопнула в землю, разбрызгивая грязь. Я не обратил на это совершенно никакого внимания.
И все же надо было торопиться — пехота противника уже меня заметила. И пусть их всё ещё в основном интересовал танк, но по мне тоже открыли огонь.