Артём Март – Позывной: "Дагдар" (страница 18)

Приехали две машины. Первая — штабной УАЗик, пыльный, помятый, с номерами, которые я уже когда-то видел. Вторая — с бойцами, вооружёнными, в полевой форме без знаков различия.

Зайцев подошёл неслышно, встал рядом. Тоже уставился на прибывших особистов.

— Приехали, — сказал он негромко. Голос у него был какой-то обречённый.

Я не ответил. Смотрел, как из первой машины выходят знакомые фигуры. Градов, Хромов, Ветров. Потом ещё двое, которых я не знал.

А потом из второй, вместе с бойцами вышел Искандаров.

Я его узнал сразу. Хотя видел последний раз месяц назад, в Алма-Ате, на Первое мая. Тогда я только закончил курсы прапорщиков, и ко мне приехала Наташа. Мы гуляли по городу, дурачились, строили планы. А он появился неожиданно — подошёл, поздоровался, сказал, что по делам тут. Просто так, по-дружески поболтали. Он тогда улыбался, шутил, спрашивал про Наташу.

А я чувствовал напряжение. То самое, которое не передать словами, но которое кожей ощущаешь, когда рядом с тобой человек, который знает о тебе больше, чем говорит. И я видел, что Искандаров тоже чувствовал такое напряжение. И будто бы даже сожалел о своем чувстве. А потом была та записка от Лиды. Записка с фамилией того, кто принял у Орлова мое дело.

Сейчас, глядя, как он выходит из машины, я отметил про себя, что он не похож на себя прежнего. Не похож на старого, раненого волка, которым я запомнил его после Шамабада. Не похож на безликого прохожего, которым был, когда я встретил его в Алма-Ате.

Теперь передо мной был офицер. Собранный, настороженный, строгий. Готовый действовать.

Когда он посмотрел в мою сторону, будто почувствовав, где меня искать, когда просто появился здесь, на Рубиновой, я понял, что та встреча на Первомай не была случайностью. Разведчик проводил оперативную работу. И я был объектом этой работы.

Я не удивился такому обстоятельству. Нет. Лишь понял, что нужно быть настороже. Что меня ждет тяжелый день.

Искандаров, вместе с остальными особистами, в сопровождении дежурного и подоспевшего Чеботарева, прошёл к КП. Бросил короткое распоряжение одному из прибывших с ним бойцов.

Зайцев рядом выдохнул.

— Ну, сейчас завертится, — сказал Зайцев в пустоту. — Да так, что только и остается за собственные штаны держаться.

Я смолчал.

— Как думаешь, — спросил он, еще немного помолчав, — с кого начнут?

— Узнаем, — ответил я.

Чеботарев пригласил их в землянку КП. Вид у него был такой, будто он не спал неделю — мятый, небритый, глаза красные. Он что-то сказал, заискивающе улыбнулся, показал рукой на дверь. Искандаров даже не взглянул на него — прошёл внутрь. Градов бросил начальнику короткий, тяжёлый взгляд, но тоже промолчал.

Они скрылись в землянке. Дверь захлопнулась.

На заставе повисла тишина. Такая, какая бывает перед грозой — когда воздух густой и дышать тяжело, а гроза всё никак не начнётся. Бойцы в курилке притихли, курили молча, поглядывали на КП. Даже генератор, казалось, тарахтел тише обычного.

Прошёл час. Потом ещё полчаса. Зайцев метался по плацу, то к КП подходил, то к каптерке. То к складам. Раздраженный, как голодный пес, орал на солдат, которые, по его мнению, будто бы даже дышали не по уставу. Раз даже попытался постучаться в землянку КП, выглянувший Чеботарев тут же отвадил замбоя. Что-то прошептал, заглядывал в глаза. Видимо, просил подождать. Зайцеву ничего не оставалось, как, матерясь сквозь зубы, отступить.

Коршунов сидел на брёвнах у курилки, делал вид, что читает какие-то бумаги, но я видел — он даже строчки не разбирает. Только губы шевелит беззвучно.

Я сидел у каптёрки и ждал. Знал, что вызовут. И не ошибся.

Часа через два, когда солнце уже начало клониться к закату, из КП вышел старший сержант, приехавший с Искандаровым. Подошёл ко мне, в каптерку, взял под козырек:

— Прапорщик Селихов? Вас просят.

— Иду, — встал я.

Когда мы с сержантом пошли к КП, откуда ни возьмись, появился нервный Зайцев.

— Значит, тебя решили первым? — спросил он хмуро. — Почему тебя?

— Радуйся, что не тебя, — ухмыльнулся я.

— Они не допрашивают личный состав, — шел он следом, — про Горохова вообще забыли. Что вообще происходит?

— Увидим.

Когда мы подошли к КП, Зайцев дёрнулся было, войти вслед за мной:

— Мне нужно поговорить с начальником группы, — сказал он при этом старшему сержанту, но я остановил замбоя:

— Не надо, Вадим. Нормально все будет. Жди.

Зайцев нахмурился и покраснел. Фыркнув, ничего не ответил. Только принялся уходить, ругаясь и сухо плюясь в воздух.

В землянке КП было душно, как всегда. Пахло табаком, потом и ещё чем-то странным — то ли пылью от старых бумаг, то ли страхом, который здесь витал последние дни.

За столом сидели двое, отодвинувшись друг от друга по углам. Градов — справа, лицо каменное, глаза холодные. Искандаров — слева, откинувшись на спинку стула, с видом человека, который никуда не торопится.

Капитан Ветров — примостился в углу, с блокнотом наготове, на полюбившемся ему табурете. Его очки поблёскивали в желтоватом свете настольной и потолочной ламп.

Хромов стоял у двери, прислонившись плечом к косяку, и набычившись смотрел на меня. Ещё один, из людей Искандарова, какой-то толстенький старший лейтенант, замер у стены с блокнотом.

Я вошёл, остановился в центре землянки, взял под козырёк.

— Прапорщик Селихов по вашему приказанию прибыл.

Градов кивнул на ветхий стул со сломанной спинкой, на котором, обычно, держали ведро с водой, а теперь поставили в центр комнаты. Я сел.

Искандаров смотрел на меня спокойно, без улыбки. Взгляд у него был тяжёлый, изучающий. Таким взглядом смотрят на человека, которого видят впервые. Будто не гуляли мы вместе по Алма-Ате месяц назад. Будто не прошли через огонь и смерть в спасательной операции Каскада.

Я глаз не отвел.

— Прапорщик Селихов, — начал Искандаров негромко и совершенно без всяких предисловий, но в голосе его чувствовалась сталь, — расскажите, как вы впервые встретились с гражданином США Уильямом Стоуном. Подробно. Что он говорил, как себя вёл, что вы запомнили.

Я открыл рот, чтобы возразить и направить разговор в нужное мне русло, но Градов вступил быстрее:

— Рустам Булатович, может, сначала о ночном происшествии? Про Горохова, про конвой… Времени мало, а нам ещё…

— Александр Петрович, — Искандаров даже не повернул головы, только бровь чуть приподнял, — мы договаривались. Сначала я. Потом вы. Или наши договорённости уже ничего не значат?

Градов поджал губы. Помолчал секунду, потом процедил сквозь зубы:

— Договаривались. Хорошо. Давай сначала ты.

— Вы уверены, что хотите услышать именно это, товарищ майор? — суховато спросил я очень официальным тоном, — вы ведь знаете об этих событиях не хуже меня.

Искандаров казался непроницаемым. Его лицо не выражало ничего: ни холода, ни тепла. Передо мной предстала лишь бесстрастная маска.

— Я задал вам вопрос. Будьте добры…

— Знаете вы и то, что я, по личной инициативе допрашивал погибшего языка. Не так ли? — спросил я.

Искандаров не нахмурился. Взгляд его сделался стеклянным. Рыбьим. Совершенно непроницаемым.

— Иначе вас бы здесь не было, — закончил я.

Градов переглянулся со своими подчиненными. Искандаров молчал.

К этому времени я уже давно сложил в голове два и два. Записка от Лиды, потом стукач-радист, передававший информацию неведомо кому. Потом визит Искандарова. Все встало на свои места.

Искандаров здесь, чтобы «разработать" меня. Чтобы перевербовать спящего агента 'Зеркала». Чтобы я помог схватить Стоуна. И знаете что? Сейчас я бы согласился на все это. Согласился при условии, что взамен мне помогут вызволить брата.

Искандаров кивнул и снова посмотрел на меня.

— Вы очень проницательны, товарищ прапорщик, — проговорил он и вдруг улыбнулся. Сделался на миг совсем таким, каким встретил нас в Алма-Ате. Добродушным. Улыбчивым. И простым.

— И я полагаю, вы согласны выдать мне информацию, что смогли выудить у погибшего?

— Согласен.

Я начал было рассказывать. Но Градов тут же перебил меня.

— Стойте-стойте, — покачал он головой, — я что-то потерял нить разговора.