Артём Март – Позывной: "Дагдар" (страница 13)

Каширин, видя, что я рассматриваю его коллекцию, расслабился. Даже оживился как-то. Начал говорить — сначала осторожно, потом увлечённее, забывая о страхе:

— Вот это американский 30−06, для «гаранда», ещё со Второй мировой. У пастуха в Чахи-Абе выменял на соль. А это наш, 7.62×54R, но гильза латунная, редкость. Вот ещё. Видите клеймо? Английский 303. А этот, видите, ободок у шейки? Пакистанский 7.62 НАТО, у них своё производство, качество так себе, пуля болтается. А вот китайский — для АК, 7.62×39, штамповка грубая, но патрон как патрон, бьёт исправно…

Он говорил с такой страстью, что лицо его на минуту стало живым. Даже настоящим. Всякая суетливость исчезла из его выражения. Оно сделалось увлечённым, почти счастливым.

Я слушал, кивал, разглядывал коллекцию. Потом полез в карман. Достал патрон. Тот самый патрон, что я нашёл в своей каптёрке ещё в первые дни после приезда. Когда заподозрил, что кто-то рылся у меня в каптёрке без моего ведома.

Я повертел его в пальцах, положил на стол рядом с коробкой.

— Отличная у тебя коллекция, Юра, — сказал я спокойно. — Разнообразная. Китайский есть, американский есть, английский. А вот арабского, я смотрю, не держишь?

Каширин посмотрел на патрон.

И я увидел, как лицо его меняется. Краска отлила от щёк, оставляя серую, землистую бледность. Улыбка сползла, губы дрогнули, искривились.

Я пододвинул патрон к нему.

— Случайно нашёл в своей каптёрке пару недель назад. Под столом валялся. Интересно, как он там оказался?

В землянке вновь повисла тишина. Только лампы аппаратуры продолжали натужно гудеть. Где-то за стеной всё так же скреблась мышь. Каширин смотрел на патрон, и я видел, как едва заметно задёргалось его веко. Радист громко, с усилием сглотнул.

— Я… я могу объяснить… — прошептал он.

— Что ты делал в моей каптёрке, Юра?

— Я…

— Откуда ты взял ключи?

Каширин вдруг глуповато улыбнулся и глянул на меня. Негромко, растерянно спросил:

— Отпираться, видать, бесполезно, да?

— Говори, Юра.

Он сник. Опустил глаза. Плечи его тоже опустились. Радист весь сжался. Ссутулился. Заговорил Каширин быстро, сбивчиво, захлёбываясь.

Говорил про училище, про Ташкент, про то, что его завербовали ещё там. Что он информатор, внештатный сотрудник особого отдела. Что это обычная практика — в каждой части есть свои люди, стукачи, осведомители. Он не шпион, нет! Он просто передаёт информацию. О настроениях, о ЧП, о конфликтах, о новых офицерах… Обо всём, что может заинтересовать комитет.

Я слушал, не перебивая. Смотрел на него.

— Начальство заставы знает?

Он медленно покачал головой.

— И обо мне передавал? — спросил я, когда он выдохся.

Этот вопрос заставил его вздрогнуть. Вновь оживиться. Каширин уставился на меня. Затараторил:

— Ничего особенного не передавал! Так, упоминал в контексте всех событий, лично о вас — ничего такого!

— Врёшь.

— Клянусь! Клянусь здоровьем моей мамы, царство ей небесное!

Он выпалил это на одном выдохе. Когда понял, что сморозил глупость, застыл, прикусив губу.

— Юра… — Покачал я головой. — Если ты не скажешь правды, к вечеру уже вся застава будет знать, чем ты тут занимаешься.

— Нет! — Округлил он глаза. — Н-не надо! Мне ж тогда тут жизни не будет! Я…

Он осёкся.

По правде сказать, я не собирался раскрывать его секрет. Знал, что этого не потребуется. Этот непуганый радист сам выдаст всё, что нужно. Если знать, куда надавить.

— Тогда говори, — суховато сказал я. — Всё выкладывай.

Каширин торопливо облизнул пересохшие губы.

— Если расскажу, не скажете никому? Просто если в КГБ узнают, что я провалился, то…

— Торговаться поздно, — я покачал головой. — Сейчас лучшее, чем ты можешь себе помочь, — рассказать мне всё.

Он замер. Потом опустил голову так низко, что его подбородок коснулся груди. Медленно, дрожащей рукой, Каширин полез в другой ящик стола. Достал потрёпанную книжечку в коленкоровой обложке. Протянул мне.

— Здесь всё… — сказал он тихо. — Все донесения…

Я взял книжку. Пролистал. Мелкий, аккуратный почерк — не похожий на его обычные каракули. Даты, время, позывные. И рядом — «Селихов П. С.».

Отметки о моих передвижениях. О разговорах с офицерами и солдатами. О письме брату. О письмах, что я направлял Тарану, Мухе, в Союз. Да даже родителям. И, конечно, пометки о допросе седого душмана.

Короче, там было всё.

— Говоришь, ты шпионишь за всеми? А такое чувство, что только за мной, — проговорил я холодно.

— Я… Я просто, — он сглотнул. Стыдливо спрятал глаза. — Я просто выполняю приказания, товарищ прапорщик.

— Кто тебе их отдает? Имя, звание?

Он поджал губы. Покачал головой.

— Не знаешь, — выдохнул я. — Ну ладно.

Тут я не стал давить. Решил, что он правда не знает. Вряд ли бы простому информатору сообщили, для кого конкретно он шпионит.

Каширин снова забормотал, зашептал, голос его нервно, даже судорожно дрожал. Радист слезно просил никому не рассказывать. Говорил, что узнай кто на заставе, ему конец. Свои же загнобят, за стукачество. Житья не дадут, затравят.

Я спрятал книжку во внутренний карман кителя. Посмотрел на него. Он трясся, как осиновый лист.

— Как передавал информацию? Телеграфом?

— Я… Как придётся… Но в основном… Да…

Я вздохнул.

— Ключи шифрования сюда. Быстро.

Каширин занервничал, закопошился. Быстро достал из ящика стола сумку. Извлёк оттуда книжицу и перепуганно сунул мне.

— Значит, слушай сюда, — сказал я, похлопывая книжкой о ладонь. — Передавать информацию в КГБ будешь как раньше. Но теперь — всё через меня. Там не должны заподозрить, что их информатор погорел. — Обо мне тоже будешь передавать. Но только то, что я тебе сам скажу. Понял?

— Вы… Вы ведь ничего никому не расскажете? — Только и смог выдавить Каширин. — Правда? Не расскажете же, да?

— Если будешь делать всё правильно, и слушаться, то нет, — покачал я головой. — Будешь жить, как раньше. Но если я заподозрю, что ты что-то крутишь…

— Понял, понял, товарищ прапорщик, — закивал он быстро. Потом покосился на дверь, когда кто-то прошёл у входа в землянку. — Честное слово даю, без вашего ведома ни-ни!

— Смотри мне, Юра, — я хитровато прищурился. — Ну ладно. Свободен. И в мангруппу не забудь передать всё, что я тебе сказал.

— Будет… Будет сделано в лучшем виде. — Каширин снял кепи, утёр вспотевший лоб.

— Ну и хорошо.

Я вышел на улицу. Уже вечерело. Застава дышала почти привычной, солдатской жизнью. Казалось, бойцам не было дела ни до Каширина, который бессовестно стучал на них, ни до Горохова, который сидел под конвоем в бане, даже до начзаставы Чеботарёва, что бухал водку на КП.

У них были свои дела. Своя служба, налаженная по часам.

Я вздохнул. Сунул книжку с шифровальными ключами под мышку и пошёл к каптёрке.