Артём Март – На заставе "Рубиновая" (страница 34)

Забиулла снова отвел взгляд. Поджал обветренные губы.

— Так что не обвиняй меня по посту, старик, — совершенно беззлобно проговорил Стоун и отвернулся.

Забиулла молчал долго. Думал. Стоун не мешал ему. Лишь смотрел на черные, бугристые в тусклом, холодном свете звезд горы.

— Три дня, — прошипел Забиулла. — Добудем медикаменты. Еду. Информацию. Чтобы бежать дальше. Все.

Забиулла зыркнул на Стоуна. Недоверчиво, холодно. Потом добавил:

— И не думай чего-нибудь выкинуть. Я буду наблюдать за тобой, американец. Видит Аллах, я не позволю тебе совершить глупость. И ты это знаешь.

— Знаю, — сказал Стоун, не отрывая взгляда от звезд. — Договорились. Три дня.

— Иншаллах, — буркнул Забиулла, и снова обратил все свое внимание на собственную ногу.

«Три дня, — подумал Стоун. — Хорошо. А там — посмотрим.»

На следующий день, после осмотра периметра и минных полей, Зайцев потащил меня по горам.

Он взял с собой троих бойцов. Эти были крепкие ребята, все второго года службы, но не из гороховских.

Сам он шёл впереди, его узкая, сутулая спина в выгоревшем маскхалате мелькала между камнями, как тень ящерицы.

Он не оглядывался, не проверял, поспеваем ли мы. Просто шёл, зная, что мы будем за ним. Замбой держался уверенно. Он не кричал, не подгонял. Уверенность его держалась на совершенно простой вещи — знании местности. И потому легко передавалась остальным бойцам. А знал он её, эту местность, черт побери, действительно как свои пять пальцев.

Солнце било в спину, пыль от сапог впереди идущего лезла в горло и за шиворот. Воздух дрожал от зноя. Мы шли по козьей тропе над обрывом, и я думал о том, как Пожидаев шёл по такой же. Один. Шел и не дошел.

— Вот этот пост, — не оборачиваясь, бросил Зайцев, когда тропа вывела на небольшую площадку под нависшей скалой. — «Крот». Сидят по двое, смена раз в двенадцать часов. Воду и пайки носят с заставы. Обстреливается отсюда, — он махнул рукой на противоположный склон, где темнело жерло небольшого ущелья. — Но укрытие хорошее. Подход прикрыт.

Боец на посту, увидев офицера и прапорщика, вылез из ниши в скале, отдал честь. Взгляд бойца был уставшим, но все еще оставался чутким и внимательным.

Зайцев кивнул ему, спросил, как обстановка, и послушал доклад. Потом мы пошли дальше, вниз, в лощину, где тропа терялась среди крупных камней.

— Товарищ старший лейтенант, — сказал я, когда мы оказались в относительной тени большого валуна. Бойцы шли сзади, на почтительной дистанции. — Давайте без обиняков. Как вышло, что на заставе офицерское слово стало мягче дерьма?

Он остановился, будто споткнулся о невидимый камень. Медленно повернулся. Его скуластое лицо с узким, жестким ртом было непроницаемо, но в глазах, маленьких и колючих, как гвозди, что-то дрогнуло. Он вытащил из кармана пару патронов и начал нервно поигрывать ими в пальцах. Звук металла о металл был тихим, но резким в тишине.

Зайцев молчал долго. И, казалось, хмурился. Однако я рассчитывал на положительную реакцию. Человек он был прямой, сразу видно. Значит, и спрашивать его нужно было прямо.

Зайцев вдруг поднял взгляд. Посмотрел поверх моего плеча на то, как за нами поспевают распаренные марш-броском бойцы.

— Ты вчера в столовой кое-чего добился, — сказал он наконец, не отвечая на вопрос. — Горохов тебя заметил. По-настоящему. До этого ты для него был просто какой-то новый прапор. Пустяк в прапорских погонах.

— Я это понял. Мне интересно, почему не вы, офицеры, решаете, кому и сколько каши класть.

Он фыркнул, плюнул в рыжую пыль. Плевок тут же высох, превратился в бурое пятно.

— Решали, — проговорил он хрипло. — Решали полгода назад. Решили так, что пятерых парней в цинке отправили домой. А шестого — того лейтенанта — по кускам собирали.

— Лейтенанта?

История начала вытекать из замбоя медленно, неохотно, как гной из старой раны, но с каждым словом Зайцев, казалось, говорил все охотнее.

— Был у нас лейтенант… Фамилия — не важно какая. Замполитом был. Молодой, идейный. Только из училища. С горящими глазами. Хотел всё и сразу. Орден, как у деда хотел. Тогда и Чеботарёва-то ещё не было. Был другой начальник, капитан Соколов. Пьяница, но не дурак. А тут наводка пришла — караван с оружием идёт по «Верблюжьему хребту». Якобы, душманы, мать их так, хотели дорогу Чахи-Аб — Яфталь обогнуть. У нас же там посты.

Зайцев глянул на солнце. Прищурился и утер лоб под панамой.

— Источник… источник был сомнительный, — продолжил он, — Горохов тогда прямо сказал: ловушка. Глянул на карту, на местность и сказал: «Вам там головы поотбивают». Его, естественно, послали. Он же ворчун, самостийник.

Зайцев замолчал, с силой сжав патроны в кулаке. Костяшки побелели.

— Лейтенант уговорил Соколова. Мол, лучшего шанса не будет. Проведём блестящую операцию. Взяли группу… не гороховских. Обычных ребят, второго года службы. Вышли на ту тропу. — Зайцев махнул рукой куда-то в сторону, в глубь ущелья.

Его голос стал монотонным, будто бы замбой зачитывал протокол.

— Их там и ждали. Не караван. Две группы отборных стрелков. С пулеметом. Устроили им ад. Наши даже толком закрепиться не успели… Горохов, благо, не послушался приказа оставаться на заставе. Чутьём, что ли, или просто из принципа — пошёл со своими людьми параллельным ходом.

Зайцев замолчал и засопел. Сглотнул.

— Отбил их. Вытащили троих раненых… и тела. Пять тел.

Он выдохнул, и всё его тело будто ссутулилось под невидимым грузом.

— Лейтенанта нашли на скалах внизу. Сорвался, когда отходили. Или его скинули. Капитана Соколова сняли через неделю. Приехал Чеботарёв. А Горохов… Горохов после этого не говорил ни слова. Ни «я же предупреждал», ничего. Он просто смотрел. И все понимали — он был прав. Он вытащил тех, кого ещё можно было вытащить. А мы… мы их положили.

Мы молча шли дальше, обходя очередной пост — «Барсук».

Я думал над словами Зайцева. Думал и все отчетливее понимал, куда попал. То, что я узнал сегодня, было не просто историей. Это была мина, заложенная под фундамент власти офицеров и воинской субординации на этой заставе. И она сработала на отлично.

Никогда я не был сторонником устава. Да и самому, что греха таить, приходилось нарушать инструкции и предписания, чтобы спасти своих. Но одно я знал точно — армия без жесткой вертикали власти — не армия, а дружина. А дружины современных войн не выигрывают.

У Горохова была своя правда, но погибни он, или большая часть его отделения, что будет на заставе? Как минимум, на определенное время она потеряет львиную долю боеспособности. И обязательно найдется враг, кто этим воспользуется.

Армия на то и армия, что любого командира, любого солдата, можно заменить. А вот вожака заменить сложнее. Но главная проблема даже не в этом. Проблемы начинаются, когда вожак осознает свою власть и пытается ею пользоваться.

Зайцев, казалось, прочёл мои мысли. Остановился и обернулся. Заговорил:

— Он не захватывал власть, Селихов, — сказал он тихо. — Он её подобрал. Мы её уронили, разбили вдребезги, а он подобрал осколки и сказал: «Ладно, теперь будем жить по-моему». И все согласились. Потому что по-нашему — это трупы. А по-его… по-его пока живём.

В его голосе не было нытья. Была горькая, выстраданная констатация факта. Прагматика выживания, замешанная на чувстве вины.

— И Чеботарев согласился, — сказал я.

— Чеботарев? — Зайцев криво усмехнулся. — Чеботарев не воин. Он администратор. Он считает, что если закрыть глаза на то, как Горохов рулит в своём углу, то застава будет работать. И он прав. Работает. Потери минимальные. Отчётность в порядке. Только вот… когда все это дело разложится — лишь вопрос времени.

Мы вышли на открытое место — каменистый гребень. Ветер, гулявший по высотам, обдул мокрую от пота спину теплым потоком.

Внизу, под горами, тянулась белая, как мел, дорога. Вдоль нее лежал, показывая солнцу плоские крыши саклей, довольно крупный кишлак.

Зайцев остановился, достал бинокль, протянул мне.

— Вон там, видишь? — сказал он. — Главная точка, на которой застава сосредоточивает свое внимание. Помимо дороги, конечно.

— Кишлак, — проговорил я, припадая к окулярам.

— Да, — сказал Зайцев и хмыкнул. — Главная точка и главная наша головная боль. Помимо дороги, конечно. Кишлак Чахи-Аб.

— Это почему же? — я опустил бинокль. — Почему головная боль?

Глава 20

Зайцев молчал. Он стоял, чуть склонив голову, подставляя ветру мокрую шею. Лейтенант смотрел вниз, на эти глинобитные коробки, протянувшиеся вдоль дороги.

— Головная боль, — наконец сказал он, почти бесстрастно, будто уже давно смирился и принял этот факт, — от которой никуда не денешься.

Я ждал, опустив бинокль. Посмотрел на замбоя.

— Формально — нейтральный, — продолжал Зайцев, не отрывая взгляда от кишлака. — Не стреляют по нам, мы не трогаем их. Только грош цена такому нейтралитету.

— Пакостят, — не спросил, а, догадавшись, констатировал я. — А может, и вовсе с душманьем якшаются.

— Первое — сто процентов. Второе… Второму доказательств нет.

Зайцев помолчал, достал из кармана смятую пачку «Беломора», долго пытался прикурить на ветру. Пламя бензиновой, резко пахнущей горючим зажигалки рвалось, гасло. Он выругался почти беззвучно, сунул сигарету обратно.

— Старейшина там — Мухаммед-Рахим, — продолжил Зайцев всё так же бесстрастно. — Берет медикаменты. Иногда — сахар, соль. Взамен дает информацию. Мелкую. Какую-то шелуху: «видели двух всадников», «слышали выстрелы далеко». Ничего конкретного. Такого, за что можно зацепиться.