Артём Март – На заставе "Рубиновая" (страница 36)

— Гляди-ка. Даже зубами не шмякнулся, — сказал я, медленно опуская приклад на землю и опираясь на ружье, — а я уж надеялся. Все равно бы Чеботарев завтра об этом и не вспомнил, да?

— Ты не знаешь, куда лезешь, прапор, — прошипел Горохов.

Я вздохнул. Потом кинул ему мушкет. Горохов легко поймал чуть не семикилограммовое оружие одной рукой.

— Нет, сержантик. Это ты не знаешь, куда лезешь. Вернее, уже залез. По самое горлышко залез.

— Офицеры не лезут в мои дела, и ты не лезь, — прошипел сержант. — А то хуже будет…

— Как Пожидаеву?

Внезапно Горохов вздрогнул. Просто взял и вздрогнул. Небольшие глаза его расширились, но не от удивления. Они просто остекленели. На миг, на один лишь миг, старший сержант будто бы погрузился в мимолетное воспоминание. И в его взгляде я заметил нечто странное. Будто бы… чувство вины?

— Еще раз говорю, — пришёл он наконец в себя, — не лезь куда не…

— С детьми бесполезно разговаривать, — перебил его я.

Горохов осекся. И теперь искренне удивился моим словам.

— Ужин не пропусти, — бросил я, — сегодня каша. Все свое получат. Бывай, сержантик.

С этими словами я пошёл вон со стрельбища. Привычным делом, шёл напряжённый, как струна. Готовый к любому выпаду в спину. Внешне, конечно, видно этого не было. Моя поза казалась совершенно непринужденной. Но удара снова, как тогда, в столовой, не последовало.

«С детьми бесполезно разговаривать, — подумал я, удаляясь, — они только личный пример впитывают. Как и солдаты.»

Когда я вернулся с ужина, уже совсем стемнело. Небо сделалось чёрным, а большинство звезд ещё не проступили.

Я приблизился к большой землянке, которую отрыли под каптерку. Спустился по утрамбованным земляным ступеням. Сунул руку в карман, чтобы найти ключ от небольшого навесного замка. Когда стал отмыкать, замер. Замок и без того уже оказался открыт, а его петля не до конца защелкнута.

Я нахмурился. Медленно достал из кобуры свой табельный Макаров. Держа наготове плотно прижатый к груди пистолет, ну, чтоб не отобрали, я медленно снял замок и открыл дверь. Внутри было темно. Пахло пылью и махоркой. Я прислушался. Не уловил ни звука. Аккуратно подошел к моему рабочему месту, взял большой алюминиевый фонарик, стоявший на голове, у ножки стола. Батарейки в нем почти сели, потому светил он тускловато, но сойдет.

Я включил свет. Пробежался тусклым желтым пятном по самодельным полкам, набитым бушлатами, маскхалатами, подсушками и прочей всячиной. Не заметил никого.

Но кто-то здесь определенно был. Ведь недозакрыть замок я не мог. Помнил, как он щелкнул в моих руках.

Казалось, всё было на своих местах. Но что-то оставалось не так. Воздух. Он был чуть подвижнее, чуть свежее, чем должен был быть в этой закупоренной консервной банке. Кто-то здесь был. Недавно.

Я зажёг керосиновую лампу, подкрутил её на полную. Каптерка наполнилась тускловатым желтым светом.

Я стоял у стола, сканируя землянку метр за метром. Все те же полки с армейским добром, ящик с инструментами для починки амуниции, свёрнутый брезент в углу. Всё лежало так, как я оставил. Даже пачка «Беломора», которую бросил здесь прежний хозяин подсобки, стояла на доске-подоконнике крохотного окна под тем же углом.

Забегал взглядом по своему столу. И тут взгляд упал на пол возле ножки стола.

На темной, утрамбованной земле лежал патрон.

Не гильза, а целый патрон. Я наклонился, но не стал его поднимать. Свет лампы упал на него под углом. Стандартный патрон 7.62×39, но… что-то было не то с капсюлем. Он был не красным, не медным. Он был каким-то тусклым, зеленовато-жёлтым, как старая латунь. И на гильзе, чуть выше шляпки, виднелось не наше, привычное клеймо завода, а какие-то мелкие, корявые значки.

Я вытащил носовой платок, взял патрон. Он был холодным, тяжёлым. Я поднёс его к свету, повертел в пальцах. Знаки были арабской вязью. Это был не советский патрон. И не китайский. Это было что-то другое. Египетское? Ливийское? Трофейный.

Это не было предупреждением. Предупреждения оставляют на видном месте.

Патрон оставили тут, как оставляют лоскут одежды на колючей ветке, когда сломя голову бегут по лесу, удирая от опасности. Или, напротив… преследуя кого-то.

Кто-то был здесь. Искал что-то? Что-то забрал? Или, наоборот, — подложил, случайно обронив при этом свой «трофей». А может, некто просто осматривал мои вещи? Ну и, опять же, обронил это. Обронил, потому что спешил. Или потому что был небрежен. Не профессионал.

Но у кого здесь, на этой заставе, могли быть такие патроны? Только у тех, кто имеет доступ к неучтённым трофеям. Кто ходит в рейды и приносит назад не только отчёты.

Я медленно выпрямился, сжимая патрон в платке. В ушах зазвенела тишина. Я оглядел комнату уже новым, прицельным взглядом. Пыль на тумбочке… Слой был ровный, никто её не стирал. Вещи в ящике… Я приоткрыл его. Всё лежало в привычном, хаотичном порядке. Ничего не тронуто. Не тронуты и документы на моем столе. Журналы учета лежали ровно на тех же местах, на которых я их и оставил. Даже робкий слой пыли, постоянно поднимаемой в каптерке разными сапогами, уже успел осесть на бумагу.

Значит, не искали ничего конкретного. Скорее всего — просто знакомились. Осматривали новую переменную в уравнении заставы.

Я сунул завёрнутый в платок патрон в карман кителя.

Кто-то наблюдал. Кто-то следил. И этот кто-то допустил ошибку. Но ошибка эта говорила о многом: слежка велась не извне, а изнутри. И вёл её не какой-то мифический суперагент, а человек из плоти и крови, который может торопиться, может нервничать, может обронить патрон.

Я взял один из журналов, чтобы отнести его на подпись начзаставы, потушил свет и вышел из каптерки.

Ну что ж. Появился очередной повод получше присмотреться к Горохову и его ребяткам.

Утро началось не с воя тревожной сирены. Не с команды «К бою». Оно началось с живого, жалобного человеческого воя. С мольбы с перекошенного страхом лица.

Я выскочил из каптерки. Побежал к КП. Бежали уже все, кто был свободен от наряда.

На пороге КП, упираясь в косяк широкой, потной ладонью, стоял Зайцев. Лицо его было буднично-хмурым, лишь бровь чуть приподнята. Внутри, в сизой дымке махорочного чада и пыли, плававшей в луче света от крошечного окошка, было тесно. Чеботарев, в расстёгнутом кителе и помятой фуражке на затылке, стоял посредине, его спина была напряжена, как у кота, на которого вылили воду. Перед ним — переводчик, щуплый солдат-таджик, и двое местных. Один — древний, с лицом, как высохшая груша, в белой чалме. Другой — подросток, лет пятнадцати, глаза огромные, чёрные, в них плавал неописуемый ужас. Он и выл, захлёбываясь, тыкая пальцем куда-то в сторону гор. Переводчик, бледный, переводил обрывочно:

— Говорит… его брат. Младший. Ахмад. Вчера за дровами ушел и не вернулся. Говорит, нашли только фашину да тюбетейку… А еще следы… много следов. Не его.

— Какие следы? — рявкнул Чеботарев, и голос его прозвучал неестественно громко в маленьком помещении.

— Следы… — переводчик сглотнул, перевёл вопрос старику.

Тот заговорил быстро, срываясь, и его высохшие руки изображали в воздухе какую-то путаницу.

— Следы борьбы, — наконец сказал переводчик. — Два чужих следа. Крупные сапоги. Не наши. И… — Переводчик замолчал, слушая старика, и его собственное лицо стало серым. — И кровь. Немного. На камнях.

В КП стало тихо. Слышно было, как во дворе, под навесом, гудит генератор.

Чеботарев медленно повернулся к карте, висевшей на низкой стене. Он не смотрел на неё. Он просто уставился в пустоту.

— Кончилась, — сипло проговорил он, больше себе, чем всем, — игра в нейтралитет. Либо свои его похитили, либо… — Он не договорил. Не нужно было. Либо это провокация.

— Товарищ старший лейтенант, — сказал я. Все взгляды, включая безумный взгляд подростка, устремились на меня. — Надо идти. Следует организовать поисково-спасательную группу.

Чеботарев обернулся. Его глаза, усталые и воспалённые, сузились.

— Идти? Куда? В кишлак? Или по тем следам, которые ведут неведомо куда? Может быть, даже в ловушку!

— Происшествие произошло в зоне ответственности заставы, — отчеканил я. Голос прозвучал спокойно, почти холодно. — Это могут быть следы работы группы противника. Если так, мы обязаны её засечь. Если внутренние разборки — мы обязаны показать, что здесь закон — мы. Слабины давать нельзя. Местные её хорошо чувствуют.

Пусть последние мои слова не были укором в адрес начзаставы, Чеботарев, кажется, воспринял их именно так. Как укор.

— Если получится, за одно и пацана отыщем, — закончил я.

Чеботарев задумался, но как-то мрачно. Он потер виски пальцем. Видно было, как в нём борются два чувства: страх нового ЧП и понимание моей правоты. Страх победил — но не тот, который парализует, а тот, который заставляет перекладывать ответственность.

— Ладно, — выдохнул он. — Твоя инициатива, а значит, и головная боль тоже твоя. И ответственность, разумеется. Бери пять человек. Ни больше. Организуй поисковую группу. Официально — идешь парня спасать, а не в бой. Нашёл след — докладываешь. И никакого геройства. Понял?

— Так точно, — кивнул я.

— Кого берёшь? — спросил Зайцев. Он всё это время молча курил, прислонившись к стеллажу с журналами, но его колючий взгляд не отрывался от меня.

— Нужен тот, кто хорошо знает местность, — сказал я. — Кто обшарил зону заставы вдоль и поперек.