Артём Головин – Секретики (страница 10)

По–моему, это было лето, возможно каникулы, так как я ходил на «продлёнку» как ребенок из многодетной семьи. В тот день я вернулся из школы раньше обычного. Дома никого не было. Прошёл на кухню. День стоял яркий и солнечный, свет лился в окно и полосой ложился на пол. Там, в этой золотистой полосе, нежились кошка с тремя котятами.

Я подошёл, наклонился, чтобы погладить одного из малышей, и моя детская рука коснулась его головки. Лучи солнца жгли кожу пальцев. Сначала я не понял, что не так — в этом касании было что-то неправильное. Котёнок оказался твёрдым и холодным. От неожиданности, по инерции — провёл ладонью по его шерстке ещё пару раз, прежде чем осознал всё до конца.

До меня, наконец, дошло: все четверо мертвы — и кошка, и котята. Их тела лежали неестественно вытянутыми, будто кто-то натянул их, как струны на гитаре. Это было так чудовищно и ненормально.

Кухню заливал яркий свет, щебетали птички, за окном шумели деревья и слышался звонкий смех детей. Солнце нещадно пекло. А на полу лежали холодные мертвые животные. Это был такой дикий контраст.

Я стоял и не мог пошевелиться, испытывая абсолютное ошеломление. В голове билось: «Так не должно быть!» Но мир не логичен: жизнь и смерть могут существовать в одном мгновении. Свет не изгоняет тьму, а любовь не спасает от боли. Это понимание навалилось на меня всей тяжестью и погрузило в пустоту, где не было ни страха, ни слёз — только тишина.

Я догадался, что кошек отравили взрослые. И я понял, что животные страдали — лужицы крови у мордочек, следы рвоты на полу были красноречивее любых слов. Они мучились, но мне не суждено было помочь и всё это было неправильно.

Судьба подвела меня к черте. Это был первый рубеж. Первый круг ада, если угодно. И мне стало ясно: никаких границ нет. Есть только иллюзия морали, которую люди придумали, чтобы не бояться самих себя. И я увидел мир без фильтров: грязный, жестокий и честный.

В тот момент я только прикоснулся к этому знанию. И тогда что-то оборвалось во мне — после этой истории я больше не испытывал жалости к людям. Не то чтобы я об этом размышлял: просто однажды понял, что эти чувства больше не откликаются. Но если бы для других это была «временная болезнь», то для меня, видимо, это уже окончательный «диагноз». Моя пустота не лечится. Да я и не хочу её лечить.

Эти мысли крутились в голове всю дорогу до Митиного дома.

Возможно, где-то глубоко внутри ещё шевелится что-то живое, что-то, что тоскует по эмоциям — по теплу, по смеху, и даже по боли. Это что–то частенько проявляется в стенах Митиного дома. Но я давлю это в себе. Потому что эмоции — это ловушка. Они делают тебя уязвимым.

В зеркале заднего вида автомобиля отразилось моё задумчивое лицо, слегка размытое в тусклом свете уличных фонарей. Тени легли под глазами, а лоб пересекла глубокая морщина — след долгих раздумий. Очевидно, эти размышления слегка испортили мне настроение. А может, всему виной водитель Bentley, который меня подрезал.

И нет, никакой зависти к крутой тачке — я просто не запрограммирован на эти милые человеческие эмоции. Эта особь, скажем так, — ошибка эволюции. А что до тех, кому такие «губастые» нравятся… Ну, у каждого свои критерии отбора. Подозреваю, что у этих ценителей проблема не с выбором, а с самооценкой.

На торпеде запиликал телефон. Я лениво повернул голову. На экране всплыла фотография контакта — Митя.

— Алло́?

— Привет! Ну ты где? Мы тут все тебя заждались уже!

— Да я почти у тебя, честно! Минут через пять точно буду, не переживай.

— Ждём! — Митя отключился.

По его голосу стало понятно, что веселье в самом разгаре. Машина свернула на знакомую улицу — фонари здесь горели тускло, деревня, одним словом. Припарковался у обочины.

Этот дом, когда–то был живым. Он дышал теплом, семейностью и какой-то беспечной радостью. Домик был небольшим. Перед ним располагался просторный палисадник с густыми кустарниками и пышными клумбами цветов. Зелень почти скрывала окна, создавая ощущение уединённости и уюта.

К дому вела аккуратная аллея из красного кирпича — её, когда-то собственноручно выложил дед Мити. По краям аллеи выстроились берёзы.

Зимой это место дышало эстетикой: когда первый иней оседал на ветвях берёз, а земля покрывалась снегом, аллея превращалась в портал в «сказочное королевство». Шагая по ней, я ловил невероятное единение с этой красотой. Ни в каком другом месте такого со мной не происходило.

Дальше был просторный двор. В глубине участка — летняя кухня под лёгкой деревянной беседкой. Рядом располагалась отдельная зона отдыха: кирпичный мангал с коваными деталями. Чуть в стороне, между двумя старыми вишнями, был натянут просторный полосатый гамак. А вокруг — большой огород с плодоносящими деревьями.

Летом мы иногда зависали у Мити после тяжёлых смен в больнице: качались в гамаке, слушали стрекот кузнечиков и шелест листьев, подолгу молчали, не говоря друг другу ни слова. И в этом молчании не было неловкости.

Мой собственный дом был другим. Стерильным. Митин дом был полной противоположностью моего — наверное, поэтому я и приходил сюда, чтобы на время забыть, что я — это я. В доме Мити всё было несовершенно. И в то же время я чувствовал себя здесь свободным.

Я вышел из машины и на секунду замер, вдыхая влажный вечерний воздух. Где-то лаяла собака, а из открытого окна доносилась музыка.

— Макс! Наконец-то! Заходи, мы как раз… — Митя запнулся, вглядываясь в моё лицо и чуть тише добавил: — Всё в порядке?

— Да, просто задумался. Достань пакеты из багажника. Сейчас открою.

Мы забрали продукты и прошли во двор. Мангал был разожжён, на столе разложены кусочки мяса — стандартная схема социального взаимодействия: еда и алкоголь. Среди присутствующих я опознал нескольких знакомых — пересекались в больнице. Тогда они играли роли ответственных специалистов, сейчас — роли «девушек на одну ночь». Интересно, сколько масок у каждой и какая из них ближе к истинному лицу?

— Так, кто не знает — это Максим, мой лучший друг, — громко объявил Митя, хлопнув меня по плечу с излишней сердечностью.

— Привет, Макс! — раздался дружный хор голосов.

Бокалы опустошались и тут же наполнялись вновь, смех перерастал в гогот, а взгляды уже откровенно обещали то, о чём утром будет стыдно вспомнить. Они были готовы продать душу за пару минут фальшивого тепла. Или не хотели оставаться один на один с собственной пустотой (потому что не каждый умеет с ней справляться).

Каждый раз, когда я видел такую картину — меня швыряло назад, в прошлое. В ту панельную девятиэтажку на улице Ответной, дом 3, корпус 6, в квартиру 7. В ту новогоднюю ночь, которую я предпочёл бы выжечь из памяти, но она, как назло, отпечаталась в ней с чёткостью рентгеновского снимка.

Тогда пьяные взрослые не просто теряли контроль — они его торжественно сдавали, как эстафетную палочку тому, кто меньше всего был к этому готов: ребёнку.

Знай Митя эту ситуацию, он бы уже тащил меня в свой кабинет, буквально волоча за рукав и на ходу выкрикивая: «С точки зрения психологии — это классический пример ролевой инверсии! Слышишь? Ро-ле-вой ин-вер-сии!» Он бы делал паузы после каждого слова, чтобы я проникся важностью момента. «Когда ребёнок вынужден брать на себя функции взрослого, он не просто взрослеет раньше срока — он теряет детство!» И обязательно бы добавил: «Это же травма, понимаешь? Травма!»

Но теперь это уже не моя роль. Моя роль сегодня — врач по профессии, надёжный мужчина по жизни, страстный и внимательный любовник, свободный человек с открытым сердцем и интересным внутренним миром.

Мы с Митей отправились делать «мужскую работу», то есть жарить шашлык. Он что-то оживлённо рассказывал, размахивал щипцами и изображал из себя мастера гриля. Я кивал в нужных местах и улыбался.

Всего собралось семь человек: я, друг, три медсестры из нашей больницы (две явно флиртовали с Митей, третья пока выбирала между мной и спокойным сном) и семейная пара, которая приехала в конце (не коллеги).

Шашлык был почти готов — сочные куски мяса шипели над углями, дразня ноздри. У Мити урчал живот так громко, что заглушал всё вокруг. Мне на мгновение причудилось: будто бы мы не на даче в современном Подмосковье, а где-то в каменном веке — добыли мамонта на охоте и теперь, собравшись племенем вокруг костра, будем его поедать. Только вместо шкур — шорты и футболки, а вместо каменных топоров — шампуры с AliExpress.

Митя обернулся ко мне, хитро подмигнул:

— Так, моя та, что с буферами. Ты как, Макс, уже выбрал, с кем останешься на ночь?

Я пожал плечами, стараясь, чтобы это выглядело непринуждённо.

— Ну ок, забирай ту, что понравилась, — ответил ровным тоном. — Какая разница, кто будет рядом, если утром всё равно придётся делать вид, что это «что-то значило»?

Митя ухмыльнулся.

Где-то к концу «вечера» меня начала утомлять эта обстановка. Собравшиеся уже достигли «нужной» кондиции. Они считали это «расслаблением», а я видел деградацию. Только семейная пара, хорошо поужинав, отправилась спать.

Сам я не мог напиться — из-за самоконтроля. Он был настолько сильным, что алкоголь никогда не брал надо мной верх. Не потому, что я такой «стойкий», а потому, что не позволял себе терять бдительность. Ну не любил я чувствовать себя не в ресурсе — это всё равно что добровольно отдать оружие (каменный топор) врагу.