Артём Боровик – Детектив и политика 1990 №5(9) (страница 60)
— Почему? — шепотом спросила она, придвинувшись.
(Георгий, заметив, что дело само пошло на лад, подмигнул Шамилю).
— Не нужно… — Хериков оглянулся на Георгия, — они… Они хотят тебя напоить…
— Врешь? — Марина склонилась еще ближе, русые волосы коснулись Гены. — А зачем? — шепот ее стал заговорщическим.
— Чтобы… — Гена остановился.
Он спохватился — что же выйдет, если скажет как есть; "Они хотят отдать тебя мне?" "А ты-то что ж, дурак, не хочешь, что ли?" — смутно представилась ответная мысль.
— Чтобы… сама пойми. Для чего поят девушек?
— Для чего? — голубые глаза были совсем близко, прыгали чертики, она далеко назад отставила руку с сигаретой.
— Ну как же? — шепот Гены стал свистящим, — чтобы обесчестить.
Марина, не выдержав, прыснула, рассмеялась и мягко погладила его по голове свободной рукой.
— Спасибо, милый.
— Вы чего это? — Шаловливо вмешался Георгий.
— Да вот, — Марина, смеясь, кивнула на Гену, — боится, что вы меня напоите и потом исподтишка трахнете, — не совладав с дыханием, она закашлялась.
— Правильно говорит, — одобрил Георгий. — А чего ты смеешься?
Хериков, так жестоко преданный, затравленно озирался.
— Милый, плюнь на них, — сказала Марина, откашлявшись и в сердцах загасив сигарету. — Я не буду пить. Ну? — она положила руку поверх его кисти. — Пойдем потанцуем с тобой.
— Айда, — кивнул Гена.
Он не разобрал как следует, что произошло, но уловил, что ничего страшного.
— Почему ты это… так? — спросил он, осторожно обняв Марину за талию.
Она долгим, диковинным взглядом всмотрелась в партнера, уже всерьез.
— Ты шутишь? — сказала она.
— Я не шучу, — грустно ответил Гена.
— Вот это да! — Марина отстранилась и поглядела издалека, откинув голову. — Поцелуй меня, — сказала она, приблизившись. — Я не верю. Не бойся их — вот сюда, — она тихонько показала пальцем, где кончаются губы и начинается щека.
В 20.30 зазвонил прямой телефон с дачи. Как выяснится через час — родители в панике разыскивали Шамиля, опасаясь, как бы не наложил на себя руки после экзаменационного краха.
Сука, — сказал Шамиль.
Перебрались от греха на мансарду. Тамарка, нагрузившись, капризничала, что из этой квартиры вообще никуда никогда больше не поедет. Шамиль похлопал ее по щекам: "Вернемся, когда поженимся, кошка". "Правда?" — спросила она и в такси уснула, пустив слюни.
К девяти часам Сашулька был готов. Свеча за 18 копеек трудно догорала в стакане, бросая по комнате крапчатые тени — решил напиться при свечах. Из закуски — початая банка майонеза и три штуки овсяного печенья.
Сам — сидел, навалившись локтями на стол, и, взявшись руками за дужки очков, монотонно подымал их — вверх-вниз, при этом раскачиваясь и приговаривая под нос: "в-вид-но-нев-видно, в-видно-нев-видно, не-ет, пора конча-ать, хватит, пу-усть видят, входят — а он висит, виси-и-ит, родимый…"
Два часа назад, еще не совсем набравшись, Сашулька твердо решил повеситься в пику Георгию. "Хитре-ец, — думал Саша, — спер зачетку у одного, подкинул другому, с-свалил на третьего, на меня, скат-тина, а сам — ч-чистень-кий. Попина п-подкупил, гад". Сашулька понимал, что карьера за границей, а значит, и жизнь — закончены. "Повеситься надо, му-мужчина я или нет в конце концов? П-пусть знают", — решил он тогда, с грохотом встал, прошел в ванную. Сорвал старухину веревку для белья, отвратительно волосистую. "Так тебе", — подумал по ходу, и, вернувшись к столу, стал пробовать петлю. Но тут явилась мысль. Мысль была — как же вешаться неотмщенному? Он повесится, а Георгий поедет в Пхеньян? С облегчением бросил на пол веревку и уронил подбородок в руки. "Так бы я конечно, — думал он, — но с-сначала — отомстить, а тогда уж — т-точно. Уйду из жизни. П-покончу счеты. Сожгу мосты".
За два часа, прошедшие с тех пор, он принял еще два стакана "Агдама", и желание повеситься теперь, когда прояснился повод погодить, утроилось. "Э-э-х-х, — протяжно мыслил он, — ат-тамщу — и в петлю! Ж-железно!"
Мерное раскачивание Сашульки прервал телефонный звонок. Неверной дугой он вышел в коридор и захватил трубку. Старуха, видно, ушла делать кошкам моцион.
— Ал-ле, — развязно сказал Сашулька.
Отец Шамиля звонит, — властно сказали там.
— А-а? — Сашулька немного протрезвел. — А я С-саша.
— Где Шамиль? — жестко спросили в трубке.
— A-а? Н-нет! — ответил Сашулька, став, наконец, на обе ноги.
— Где живет этот… Середа? — голос словно знал все ответы наперед и не допускал пауз.
— Ага, С-середа, щ-щас, — обрадовался вдруг Сашулька. — Так. П-песчаная площадь…
— Сокол?
— С-сокол, С-сокол, — закивал Сашулька, — и там с-слева… то есть с-справа, да-да-да…
Повесив трубку, Сашулька обмяк, плечи опустились, он уставился в стену над телефоном и, покачиваясь, старался связать несколько мыслей. Наконец, задним числом сообразив тон отца, понял, что над Георгием повисла неясная угроза. И это он — он! — повесил ее — над кем? — над Георгием! Месть! — внезапно понял он и похолодел. Месть свершилась. "Ну, в-все, — сказал вслух, порывисто прошел в комнату, налил полный стакан "Агдама", жахнул, длинно и кругообразно вытер ладонью губы, с внезапной жалостью поглядел на кусок печенья в банке и принялся вешаться. Для этого выбрал стул похуже, подтащил к середине, влез, и, с трудом удерживая равновесие, стал снимать люстру с крюка — он смутно помнил, что вешаются так.
Люстра долго не давалась, он обеими руками ухватился за тонкую ножку, и, перепачкавшись пылью, дергал ее туда-сюда. Сыпалась штукатурка, крюк ерзал в пазу, но люстру не пускал. Сашулька полез было пальцами под колпачок, но вспомнил про ток, отдернул руку, покачнулся, держась другой за ножку — и тут она вдруг снялась и повисла на проводах, подрагивая. Сашулька едва удержался на стуле. "Хор-рошо", — пробормотал он. Снял для чего-то очки, спрятал в карман штанов, поглядел на крюк. Хлипкий, он, скособочившись, чудом сидел в дырке, сильно обкусанной по краям, вдоль и поперек в трещинах. Сашулька поспешно отвел взгляд, стыдясь поверить в полную непригодность. "Страшный крюк", — сказал он вслух. Заторопившись, сделал две петельки на концах веревки, вдел одну в другую, зацепил длинный конец за крючок. Расширил петлю, повисшую прямо перед лицом, стал тыкаться туда головой, люстра сильно мешала, он отпихивал её плечом, балансируя руками. Попав, задумался на секунду — как вешаются: веревку пропускают под воротник? Нет, кажется нет… Он скосил глаз на петлю, снова отпихнул люстру, подсунул петлю под воротник, воротник пригладил, кашлянул погромче, вобрал воздуху, возвел глаза в потолок, в этот момент дверь распахнулась, влетела старуха, разнюхавшая в прихожей пары алкоголя, впереди — свора кошек.
— И-й-эх! — зверски крикнул Сашулька, притопнул, подпрыгнул и, проломив на обратном пути сиденье, рухнул в стул.
Старуха перекрестилась.
На мансарде — танцевали. Явилась еще Бэла по кличке Бэла-супер, из Парка культуры.
— Че, говна объелись? — спросила она сразу.
Маринка, странно притихшая, присмиревшая, не пила совсем, лишь покусывала некрасивый ноготь большого пальца и, притулившись к Херикову, наблюдала.
Георгия подмывал щекотный восторг. Вечер — получался.
В 21.30 раздался стук в дверь, на него мало обратили внимания, Георгий, договаривая фразу, задом пошел открыть. В мансарду, явление последнее, стремительно вошли родители Шамиля, впереди — нетрезвый отец в голубом, который и остановился посередине. "Кровь пьете?" — сказал папа, кивнув на красное, и обвел помещение налитыми глазами.
Все замерли — кто как был, ни единый звук не излетел из дамских уст: Бэла — с устремленным к Шамилю движением всего тела, Георгий — у двери в виде столба, Хериков — сидя боком на тахте и немного растопырив руки, словно намереваясь произнести Марине торжественное слово, Марина — изумленно откинувшись на спинку тахты, с рукой на отлете, на которой так и застыл торчком большой палец.
— Собирайся, — папа мотнул головой Шамилю. — А ты, щенок, — он обернулся, красные глаза уперлись в Георгия, — чтобы больше я твою харю…
— Ш-то? — Георгий, сорвавшись с места, в один прыжок оказался возле зятя великого человека, — ш-то ты сказал? — Георгий угрожающе пригнулся, выпятив вперед лоб.
— Но-но! — инстинктивно втянув живот, сказал зять и, схватившись за руку Шамиля, сделал боком быстрый шаг к двери. Дочь великого — за ними. Миновав порог, зять обернулся: "Ну, сука, держись", — с ненавистью сказал он.
— Пшел вон, — процедил Георгий, слепая ярость изуродовала лицо.
Маринка с Геной уехали сразу вслед.
В 7 утра пришел участковый с золотыми зубами. Кто такие, где договор о поднайме, документы, почему посторонние, кто хозяин, почему водка, что за девицы, почему один, а девиц — две, что на втором этаже, где учитесь, что-о? тем более, подпишите протокол. Что будет? Все будет.
Действительность поплыла, буквы кренились, складываясь в дикие словосочетания: "Обыском установлены четыре бутылки водки (пустых) и две гражданки, одна отказалась, вторая сообщила работнику МВД, что Клеопатра". Участковый, оглядываясь на Бэлу, вышел.
Опустившись на тахту, Георгий силился сдержать работу сердца. Уронив руки на колени, весь сжался, глядя в точку, сбился внутрь себя, как передерживают боль. Тамарка с Бэлой на цыпочках перебирали по бутылкам — опохмелиться, и сдавленно хихикали. Без мыслей, не слыша, не видя, Георгий находился в паническом забытьи, в том состоянии, когда вздрагивают от телефонного звонка.