Артём Боровик – Детектив и политика 1990 №5(9) (страница 42)

— Что, клевые книги? — спросил Шамиль.

— Откуда это, Шамиль?

— От верблюда.

— Нет, ну… что за издание?

Шамиль пожал плечами:

— Дед получает. Им переводят, чего выходит клевого в мире, кажется, в триста экземпляров. Выдают по номерам, гак что губы не раскатывай — читать только здесь.

— Сам-то прочел?

— А? Слушай, что это нас не кормят? Галька-а! — закричал он.

В эту минуту в дверь вкатилась тележка, крытая поверху снежной салфеткой, за ней кралась женщина средних лет в белом переднике.

— Что там сегодня? — спросил Шамиль.

— Курица, — ответила женщина заискивающе.

— Давай. Чуваки, к столу. Водку принесла?

— Шамик, так…

— Чего "Шамик"? Тащи, дед не узнает. Если что, скажешь — я взял на день рождения. Давай-давай, побыстрей, а то простынет.

Дед находился с родителями Шамиля в отпуске в Ливадии, отпуск брал всегда в сентябре, "когда уборка кончается" — объяснил Шамиль. Георгий кивнул, не сразу разобрав таинственную связь уборки и соцкультбыта. В присутствии деда ни один посторонний человек на дачу не допускался. "Безопасность", — подняв палец, пояснил Шамиль. Марина с Георгием согласно кивнули.

Летом Марина страдала от того, что без спросу лупился нос, а все лицо, вместо желанной смуглости, обретало вареный красный цвет. Красный кругляш в обрамлении выгоревших до истошной белизны волос — не лучшая гамма, даже и для неприхотливого славянского глаза.

Таким образом, сентябрь поневоле был для Марины месяцем в высшей степени неблагоприятным.

После ужина поднялись, прихватив водку, во второй этаж, в покои Шамиля. После водки Марина раскраснелась, сняла джемпер, расстегнула две пуговички на ковбойке, завиднелась белая искорка лифчика.

— Ландыш, у тебя, говорят, с Хериковым роман? — сказал Шамиль, полулежа на двуспальной кровати.

— Эта-а кто — Хериков?

— Гогин парторг, — Шамиль кивнул на Георгия, — с подфака.

— Ты что, у-упал, цыпа? Откуда он, твой Хериков? Эта-а что, кличка?

— Откуда, Гога?

— Из Донецка, — весело сказал Георгий и кашлянул, вспомнив внезапно, что тоже не из Нью-Йорка.

Марина посмотрела на них, как на больных.

— А что, Донецк — хороший город, — сказал Шамиль. — Там же эти… месторождения.

Танцуя, Марина извивалась в руках Георгия, то боком, то поворачиваясь спиной, он держал тогда сзади за плечи, а она, опустив руки, легонько трогала его бедра и чуть царапала указательными пальцами джинсы. Перехватывало горло, кружилась голова, ни в какую баню уже не хотелось…

В бане, пока Марина раздевалась, успели быстро переговорить:

— Крутим на двоих, — сказал Шамиль, — одному надоело.

— Ага.

— Делаем так. После бани еще врежем, понял, ты ложишься на мою кровать, ну, с этого краю, вроде спишь, я гашу свет, скажу — чувак, мол, уснул, не мохай, приляжем, я начну по этим вещам, ну, и ты тут… смотри сам.

— Ага, угу, ага, — кивал Георгий, глаза его разгорались.

Ходили жуткие слухи про Маринкин недавний брак с Лебедевым, похожим на ректора Уткина. Мать Лебедева служила в 4-м Главном управлении ("Вся страна разбита на какие-то управления, черт знает что!" — раздражался по молодости Георгий), и Уткин, таким образом, поступил в институт через главного врача институтской поликлиники Мешкову Людмилу Исхаковну — женщину с гигантским лакированным париком цвета каштан, сверху которого лепился веселенький чепчик уточкой. В руках Людмилы Исхаковны сосредоточивалась необъятная власть — медицинская экспертиза перед выездом, когда какой-нибудь паршивенький фарингит мог навсегда оставить человека в границах СССР.

Юноша, смотри сюда, у вас странная сыпь в горле, — размашисто говорила Людмила Исхаковна, — пусть папа позвонит мне сегодня на дом от семи до семи тридцати, телефон у сестры. Следующий! — зычно выкрикивала она, прихлопывая уточку на место.

Мезальянс был налицо. Какая хворь вынудила Марину замуж? Георгий, поглядывая на Маринкины колготки, с негодованием рисовал их в объятиях Уткина, поражаясь со всеми счастью ничем, ну ничем, кроме схожести с ректором, не знаменитого Уткина.

Лебедев, кстати, широко работал над собой, развивая врожденное качество: достал через маму идентичный кожаный пиджак, отработал египетскую походку и тоже крен в гyбax — чтобы слово ненароком вдруг не вышло впрямую, а хоть чуть — да боком. Институт стонал от неведения, от необъяснимости брака, профессора стали уступать Уткину очередь в преподавательском буфете, куда он сразу повадился.

Дело разъяснилось через полгода. Оказалось, Марина случайно влюбилась. "Вот уж воистину, — сказал Георгий другу-Оприченко, неудавшемуся жениху, и развел руками, — любовь зла — полюбишь и Уткина".

После свадьбы Уткин пристрастился, стукая пальцем по блюдцу с мелочью, выговаривать продавщице Эльвирке за недовложение кофе и принялся предлагать декану подбросить до дому. Кончил тем, что принес в деканат запасной бампер от "бьюика".

Через полгода институт вздохнул с облегчением: она его бросила. Вспомнили: когда Уткин взял причуду чопорно протягивать слова и последнюю гласную отдавать в нос, а тестя полюбил запросто звать за глаза папой ("Мальчикенн, что вы с-мной споритенн, папа ска-азал, что Ельцин не прав"), — тут Марина стала наблюдать за мужем с внезапным любопытством.

Слухи шли такие: во время зимнего путешествия в Цахкадзор Уткин долго искал жену по всему ущелью, и когда, отчитав администратора, обессилел и тупо сел на корточки возле номера, дверь соседнего номера распахнулась и вышла Марина, а следом двое армян — таких, что Уткин и пикнуть не посмел.

Марина, поглядев на него в раздумье, что-то сказала армянам (Уткину снизу показалось, что по-армянски), и они прошли к лифтам и дальше, кажется, в ресторан.

Через месяц Марина бросила его, не простив, что до сих пор так и не пикнул.

Лебедев был на выпуске из института и на выезде, развод с дочерью парткома в такой ситуации приравнивался к измене Родине. По состоянию здоровья он взял академ, но здоровья там, где хотелось Марине, не поправил и не попал в МИД. Никулин был строг в смысле здоровья. "Ты сначала коммунист, а потом уже импотент", — всегда учил он подчиненных.

Уткин служит теперь на таможне в Шереметьево и рассказывает по вечерам жене — существу кроткому и преданному — жуткие истории о чемоданах въезжающих граждан. Говорят, он особенно свиреп с блондинками и членами партии.

Кстати, карьера ректора тоже закончилась печально. Его в конце концов исключили из партии за взятки, служебное положение и кумовство, судили, но не досудили, восстановили в партии, и он работает теперь в Институте коммунистического движения заведующим секцией развивающихся стран.

Не выручил ректора и особенный телефон в кабинете, телефон, к диску которого пришпилен маленький бронзовый герб Союза ССР. Между своими телефон ласково зовется "кремлевской вертушкой". Вертушка не выручила потому, что в ней нету микрофона, куда говорить, есть только для уха куда слушать и выполнять.

Так проходит слава мирская.

Марина бросила Лебедева, и ее вдруг понесло.

Общественное мнение вновь содрогнулось. Марина словно специально постановила себе это мнение мордовать и держать под высоким током: понесло ее не на стороне, а прямо в институте. Прямо на глазах у Уткина, который крепко одергивал пиджак, когда она плавно проходила у него под носом.

Это прошло, когда Уткин вдруг обратил внимание на Женечку Суслову.

Через два дня Сашулька привез кроссовки — в голубой, с белыми зубчатыми полосками, коробке. Это означало: Сашулька торопит события.

Георгий не выказал никакого удовольствия. Скептически примерил, прошелся во второй этаж — поглядеть на изгиб.

С 10 сентября Георгий по совету умных людей съехал из общежития: курс — решающий, в декабре — распределение, мало ли что… Он жил теперь на Соколе, на Песчаной площади: снимал двухэтажную мастерскую за 75 рублей в месяц у художницы Гульбеки-ханум — дочери популярной женщины Востока, благодаря Советской власти снявшей паранджу — впервые на подмостках Средней Азии.

— Хорошо, — сказал, наконец, Георгий. — Деньги?

— Да ладно, че ты, мужик, — Сашулька желал продлить себе радость услуги.

Георгий пожал плечами, снял обувь, уложил в коробку, поставил на телевизор.

— Ну что? — сказал он, присаживаясь на тахту и насмешливо глядя на друга.

— Да вот… Сашулька повел руками, сел боком на стул. Потом поглядел в черный авангардный потолок с пупырышками-плафонами, какие встречаются в кинотеатрах средней руки. Повисла пауза.

— Платоныч, ну так когда, а? — не выдержал-таки Сашулька.

— Чего? — Георгий постучал по пепельнице, сделанной из живого копыта.

— Ну…

— А?

— Ну-у… с Татьяной… — в уголки губ набежали пеночки.

Георгий откинулся на тахте, заломил руки за голову, заложил нога на ногу, покачал в воздухе ступней.

— Завтра покупаешь 30… нет, 50 открыток, все одинаковые… ты адрес знаешь?