Артём Боровик – Детектив и политика 1990 №5(9) (страница 44)

— …слушай, ну как там моя, этот, как его, Наташа?

— Тоже нештяк, — ответил Георгий, оправляя пиджак и не поверив ни единому слову.

В прошлый раз папе Рауфа предлагали стадион.)

Рауф не явился, и, оказавшись наедине с двумя, Георгий привел дам в общежитие. Там он ловко сплавил Олю Коле Попину — члену КПСС и соседу Херикова по комнате. Те сразу стали целоваться, причем Попин громко и равномерно дышал и держал один глаз открытым — совсем рядом с Олиным ухом. Глаз внимательно рассматривал Георгия, Наташу и обстановку.

В тот же вечер Георгий влюбился без памяти.

Оказалось вот что: родители Наташи работают в Швеции, отец служит торгпредом (неплохо), а Наташа живет одна в самом конце Кутузовского, за Панорамой, где внешторговские кооперативы. Приглядывает за ней старшая сестра Эвридика ("хм", — сказал Георгий), которая живет с мужем — небедным полковником с 20-летней разницей ("полный эмбицил", — сказала Наташа) на Юго-Западе.

Обстоятельства, говоря прямо, складывались мистически благоприятные. В первый раз в Георгия влюбилась девушка, у которой родители за границей. В первый раз у девушки оказалась пустая квартира — без мамы, которая, до глаз обмотавшись дедушкиным шарфом, выходит к половине десятого с пуделем встречать дочь на автобусную остановку. Но Георгий — что правда, то правда — влюбился до того, как узнал обстоятельства: судьба.

Наташа вся захватила Георгия в один момент, с первого взгляда в "Лабиринте" — так, что он даже потерялся и забыл говорить, а Рауф не забыл. Он нес что-то про турецкую фабрику тонкого трикотажа.

Уголки рта у Натальи были приподняты — наготове опрокинуть верхнее грустное выражение, которое, казалось, еще чуть — и расплачется.

Георгий умилился бесповоротно.

Кстати, на него самого мама целое детство изумлялась — куда, наоборот, деваются слезы. Ребенок рыдает взахлеб, смотришь — глаза красные, как у кролика, а ни слезинки. "Як же воно так?" — озадачивалась мама.

Приходят в гости одна и вторая подружка — критические, и Оля с благословляющей улыбкой, Оля, у которой любви с Полиным, к ее изумлению, не получилось. И Григорян, тоненький сосед семнадцати лет, у которого очень много носа. Когда откроешь на звонок дверь, хмурый Григорян, руки в карманах, на месте "Здравствуйте" исподлобья произносит: "Н-ну?" И покачивает, как на пружине, из стороны в сторону головой, которой тоже очень много.

Подружки ходят по квартире опасливо, вкрадчиво — от присутствия в Наташином доме настоящего любимого.

Георгий по уши влез в их школьные дела, в сочинения, в студеную душу исторички, которая зовет подруг просто и доходчиво: "Мерзавки!"

Томительные ночи на кухне — как взрослые: она — в халате с бирманским иероглифом на спине, он — с нежностью глядит сквозь окно на стылые глаголи фонарей, заштрихованные весенним дождиком, боясь выплеснуть полное чувство и цедя его малыми каплями, словно скупец — в редких взглядах на любимое лицо.

Вечерами Георгий слушает Наталину "Аббу" сквозь настоящий "Филипс", иногда в супер-наушниках с регуляторами частот, жует настоящую жевательную резинку, ее не нужно экономить — пол-пластинки на Новый год, четверть на майские, остальное — на октябрьскую дискотеку. Еще он пробует "Тоблерон" — шоколад очень вкусный, с орехом — в виде продолговатой крыши, какие бывают в деревянных детских кубиках; крыша разделена еще на отдельные треугольнички, чтобы удобнее отламывать. И рядом — Наталя, его любимая, такая, господи, беззащитная в Москве, и их двоих укрывают настоящие стены — и студсовет не ворвется проверять, какого рода у вас отношения, и почему отношения зашли дальше положенных двадцати двух ноль-ноль.

Еще: Георгий влюбился до такой степени, что физическая близость казалась противоестественной — и не наступала. Словом — первая как первая. Ни думать, ни действовать. Смотреть.

Георгию не терпелось делиться таким своим счастьем, и он неумело адресовался к Шамилю:

— Шамик, вот у нее голос, да? Правда? Как клавесин.

— Ага, — отвечал Шамиль, в жизни не слышавший клавесина.

Шамиль заваливал сладостями. "Маленькая, дрянная конфетка", — говорила про "Бон-бон" Оля, а про шоколадные — "Мишку"? — говорила она, — "Мишку" не буду, там вафли. "Белку"? "Белку" сожру".

В апреле, поздним снегом на голову, вернулись до срока родители. Всякий знает, что такое возврат из-за границы до срока. Уже в девятнадцатом веке на такое смотрели с большим подозрением.

Наталя, подперев рукой щеку, ту самую, где ямочка была поменьше и чуть повыше (и волосы падали поверх руки), доверчиво рассказала грустную историю.

Отца подсидел друг и заместитель дядя Женя, Веркин папуля, он все шутил, говорит — долго сидишь в одной стране, а Верку отец в прошлом году устроил в МГИМО через зам-генерального "Разноэкспорта" (эти сухие наименования из уст Натали немного покоробили Георгия). Подсидел он его, оказалось, на выпивке, и совершенно, вроде бы, ни с того ни с сего. Просто выправил вдруг докладную послу (и три копии куда следует, шутник), что торгпред "всегда выпимши заместо работы" — как выразился в докладной дядя Женя, и — "хоть он мне был друг, но служба мне как коммунисту ценнее", тоже — любитель античности, Наталя поджала губы.

Надо сказать, в посольских колониях на это дело ("положить на гланду", как выражался Арсланбек) всегда глядели, кому следовало глядеть, сквозь пальцы — как на единственный способ снять чудовищное нервное напряжение от социалистических производственных отношений. Но зарываться, конечно, не поощрялось.

В одно прекрасное шведское утро отца прижали на работе в пылу похмелья — весьма нелегкого, как положено у русского человека, так, что отец вообще едва сообразил — чего пришли.

К вечеру супруги разобрались: накануне совершила ошибку мать. Русский человек силен задним умом — известное дело.

— Они в мае собирались в отпуск, — терпеливо объясняла Наталя, — мама моталась по магазинам, ну, чтобы подешевле, нанервничалась вот как, да еще два десятка коробок запаковать! Знаешь, одинаковый товар — в разные коробки на дно, для таможни, там же в таможне дебильная инструкция — "в количествах, не превышающих личные потребности", мрак. Может, я десять штанов ношу — у меня такая потребность?

Георгий слушал в легком обалдении.

— Ведь говорила я ей — зачем ты вообще с этими париками связалась — всего-то они идут рублей по шестидесяти, так нет же — "ассортимент, ассортимент!" — передразнила Наталя. — Конечно, через нашу таможню безопаснее, если, понимаешь, мелкие партии разного, чем, ну, например 50 штанов, представь? Вот и приходится — если десять к одному с кроны получается — уже везут, хоть парики, хоть крем от волос — а что? — Наталя всплеснула руками.

Дальше притихший Георгий услышал следующее.

Жена советника по делам безопасности товарища Чеснокова ("балбес с бакенбардами", — выразилась Наталя) спросила вдруг как-то вечером Наталину маму:

— Анечка, вы когда трогаете? Уже пакуетесь?

— После майских, я думаю, лап, — сказала мама.

— Паричок из моих возьмешь?

— О чем речь!мгновенно ответила Анечка.

Речь, однако же, была вот о чем, пояснила Наталя:

— Мама в прошлом году, знаешь, привезла уже два парика, ну, на таможне если больше двух за раз, то это, говорят, превышает потребности, я тебе говорила. Ну вот, а мама, когда разыскала дешевые прошлый год, представь! — эта жирная тоже в магазине оказалась, Чеснокова, и видела, случайно или нет — поди разбери, да она везде поспеет, туша, — Наталя перевела дух. — Ну вот, если б мама сказала теперь, что не может взять, это — понимаешь или нет? Это значит, уже опять есть два. То есть, снова, выходит, и в этом году везет.

— Ну? — Георгий соображал туго.

— Ну а зачем ей еще два? К двум прошлогодним?

— Зачем? — глупо подхватил Георгий.

Наталя странно посмотрела на него. Встряхнула каштановой стрижкой — туда-сюда — и снова посмотрела.

— А-а! — сказал Георгий и покусал щеку.

— Ну, вот и ответила: возьму, конечно, хотя и снова везла два, понимаешь, мама же знала, что эта жаба в жизни никакого парика не принесет, потому что если принесет, это уже, ха, будет уже значить, что сама она, понимаешь? Приторговывает.

Георгий опасливо смолчал, оторопело глядя, как слова ловко выскакивают из теплых Наталиных губ.

— Мама у меня, я тебе рассказывала, женщина импульсивная, а главное, ее возмутило, что эта мымра, советница, понимаешь, по делам безопасности, ну, она обычно по мелким сошкам, а тут уж совсем — жену торгпреда! — Наталя гордо выпрямилась. — Жену торгпреда прощупывать — как совести хватило, я удивляюсь!

Дальше Георгий понял вот что.

Через пару дней Анечка сгоряча спросила жену советника Чеснокова прямо при двух первых секретарях:

— Лап, я уже пакуюсь, где паричок?

— Какой паричок? — удивились секретари.

— Какой паричок? — удивилась жена советника.

— Ах ты, право же, век живи — век учись. Жена советника по делам безопасности — что может быть опаснее?

Через три дня дядя Женя вдруг и сочинил докладную послу, копия — советнику Чеснокову.

— И по какой ведь глупости, а? Представить жутко, — горестно вздохнула Наталя, успокаиваясь. — Меня там не было. Говорила я ей, еще в том году: молчи в тряпочку, доведет тебя твой характер до СССР. Нет: ты, говорит, мала рассуждать, восьмой класс, не твоего ума дело. Вот и мала…