Артём Боровик – Детектив и политика 1990 №5(9) (страница 38)

Был даже потасканный "бьюик", приткнувшийся на углу.

Но обыденность самого воздуха при входе, скучные лица трех милиционеров, один явный алкоголик — вот что моментом сбило с Георгия торжественный накал.

И все ж, если главное здание института еще хоть как-то соответствовало, то общежитие было просто "курам наспех", как выражался Арсланбек.

На вахте, за фанерным барьером сидел сам педагог-воспитатель Бэбэ. Это был такой Борис Борисович, селекционер. Он коллекционировал волнистых попугайчиков, мрачно скрещивал их, добиваясь особенной волны, волны все не выходило, а опыты сильно влияли на расположение духа Бориса Борисовича. Росту в нем было — метр шестьдесят с кепкой, и радости тоже, понятно, не прибавляло. Оттого, в дополнение к педагогическим, он с удовольствием выполнял и некоторые особые функции.

— Мест нету, умм, — сказал он, не дав Георгию раскрыть рта и с интересом разглядывая чемодан.

Мамочка пожалела хороший чемодан.

— Обтрэплэться, Гошенька, це ж такэ дило, а ось о гарный, зараз тильки ручку пришьемо, а колы вже заграныцю пойидэшь, тоди й новэнький визьмэшь, оцей, о, бачишь?)

Увидев чемодан Георгия и его разномастный костюм, Бэбэ, видать, сразу понял, что за птица прилетела на его шесток.

— И не будет, тэмм, — Борис Борисович сопровождал фразу необязательным движением нижней челюсти, звук при этом продолжал идти, отчего последнее слово отчеркивалось затейливой виньеткой.

— К-как-как? — Георгий струхнул. — Так а…

— Большой заезд нынче, откуда таких понабралось, сьм?

— вслух размышлял Борис Борисович.

— Да, но я… так а как же… но где же мне жить, а-а?! — Георгий неожиданно осатанел.

Вся бессонная, бездарная ночь в поезде, где два начитанных соседа и соседка — директор библиотечного коллектора в городе Нежине, — напившись пива с коньяком, храпели до утра без всякого порядка, особенно'соседка. Все возбуждение Москвой и контрастная гнусность красномордого квартала, куда без ошибки занес его 26-й трамвай, — все это разом хлынуло из Георгия:

— Вы что, издеваетесь?! Я студент института!! Вы что?? Я сейчас!..

— А где хотите, — отвечал Бэбэ на какие-то свои вопросы, — можно у родственничков, вы, когда поступали, где жили? ах, в гостинице? ну, там и живите, а или советую, умм, снимите — Банный переулок, метро "Проспект Мира", вторая остановочка налево, хм, — он, не сдержавшись, улыбнулся, — не забудьте, Банный — два "н".

"Где они таких чемоданов берут?" — услышал уже в спину Георгий, вылетая из общежития.

Он был до такой степени ошарашен, что схватил подвернувшийся "Москвич" с фургоном и, умостив чемодан на коленях, поехал… к ректору.

То был вопиющий, из ряда вон выходящий пролом в субординации института.

"Я сейчас… я ему…" — прыгала в такт чемодану мысль.

Георгий не знал, что ректор института есть Чрезвычайный и Полномочный Посол, член Коллегии МИД, с ума сойти, если вдуматься в каждое слово. Каждого достаточно, чтобы у благоразумного советского человека твердых взглядов ум зашел за разум.

Георгий влетел с чемоданом в приемную и, запыхавшись, сказал гневно:

— Ректор у себя?

Три опешивших машинистки, замерев за станками, скрестили на нем взгляды, потом перемешали их между собой, снова скрестили и вместе сказали:

— А вас выз?..

— Вы?..

— У нас записы… — вновь озадаченно пересмотрелись. Наконец, старшая, в прическе "хала" — тоже в сеточке и тоже, кажется, с маком, — не выдержав, вдавила клавишу селектора:

— Амон Сергеевич, тут к вам…

— Фамилия! — прогремело откуда-то сверху занятым голосом.

Уже один взгляд Бэбэ по возвращении — уже одно то, как он снял очки, — сказало бы многое проницательному человеку. Но проницательный человек не пойдет прямо к ректору института, если не на грани сумасшествия или отъезда за границу.

26-го сентября у Чиеу не состоялся день рождения. Чиеу был сосед Георгия по комнате и вьетнамец, хотя лицом — вылитый монгол.

Чиеу, СРВ и Георгий Середа, СССР — уселись за стол вокруг бутылки монгольской водки "Архи" — и дверь без стука отворилась. По правилам проживания — врезать в двери замки запрещалось категорически. В комнату плавно и сказочно, как Христос по воде, вошли четверо и полукругом расставились возле стола. Все хором смотрели на бутылку.

Георгий притиснулся к стулу, Чиеу начал было гостеприимное движение, но сдержался.

Комиссия была совершенно на одно лицо — они словно разом испугались в детстве подрасти и как-то расправиться, да так и подсохли. Первый — ректор института Моргунов-Уткин, похожий на жену египетского фараона, только причесанную на пробор.

Да он посол-то липовый, мужик, ты что, не слышал? Он же с начальника курса так и пер до ректора, а уже по должности, сволочь, и ранг получил, понял? — Сашулька презирал выскочек.

— Врешь! — жестко отсекал Хериков, мужчина без всяких.

Он считал долгом защищать вверх по служебной лестнице.

Георгий пришел в себя и, не выдержав общего взгляда на бутылку, пояснил:

— Это во-водка…

В воздухе, над столом, над обрывками девушки с "Мальборо", которую украдкой стащил со стены секретарь парткома Никулин и шипя терзал обеими руками, молчание стало зловещим. И вдруг ректор открыл рот. Это было страшно. Он открыл рот и сказал:

— Что? — сказал он.

Все попятились.

Если только смертному дано представить, как ходит Чрезвычайный и Полномочный Посол, то это выйдет так, как ходил Моргунов-Уткин. Он ставил ноги немного впереди, а тело оставлял чуть сзади, голова мертво сидела на плечах, не отзываясь на движения туловища. Да, то шла власть, так она почему-то ходит в странах народного представительства. "О чем это у тебя мысли?" — сквозило в египетском изгибе фигуры ректора. Этот, конечно, есть самый русский вопрос, до него не привелось дожить поэту Блоку.

Строгий выговор "за распитие спиртных напитков и нарушение правил социалистического общежития" обсуждался в обеих кофеварках. Георгий в считанные часы приобрел репутацию рокового парня и бонвивана.

— Не знаю, как вы теперь, Георгий Платонович, на работку распределитесь, не знаю, — без тени юмора сказал Баранович, замдекана по этим вопросам. — Такое пятнышко трудно смыть-то, ой как трудно. Очень сложно. Нелегко, да. Но можно, — неожиданно добавил он и заглянул Георгию в глаза, — можно, конечно.

По толстым стеклам очков бегали блики, Георгий не мог разобрать толком.

— Присаживайтесь на стульчик.

Георгий внезапно понял — что ему сейчас предложат. Мгновенный холод прохватил донизу, он быстро сел, била беспомощная мысль: "Как же так, месяца не проучился, как же это, всего месяц почти…"

— Институтик у нас, как вы знаете, политический, правда?

Георгий кивнул.

— Вы комсомолец? А где значочек?

Георгий кивнул.

— Ну ладно. Разное, бывает, у студентов происходит, правда? Правильно. Ну вот и… — он чутко посмотрел на Георгия, — вы стишков не пишете?

Георгий очумело кивнул, потом мотнул, потом снова кивнул головой.

— Не пишете, жаль. Так вот, вузик у нас политический, да? Ага, — продолжал Баранович, — вы где живете?

— В общежитии, — пробубнил Георгий.

— Да нет, в каком городишке, в Херсоне, кажется?

— В Черкассах…

— Ну и как там? Студентов мы готовим к серьезной работке, и должны, так сказать, вам денег хватает, кстати?

Георгий двинул ноги подальше под стул.

— А то я смотрю — все пирожные покупаете, интересно, откуда средства? Ну, это мы выясним, да, а как же, выясним, так у меня к вам просьба, — наклонившись, он вдруг покрыл руку Георгия своей и молчал…

— Я думаю, вы меня поняли, — наконец, сказал он, откидываясь на спинку. — Я здесь до восемнадцати ноль кроме среды. Тогда, глядишь, и выговорчик снимем. Заходите.

Георгий, забывшись, потеряв осторожность, любовался в кофейне Татьяной.

— Окучивают, — завистливо родилось в ухе. Георгий кивнул, посмотрел еще напоследок, запоминая — заметные тени под глазами, какие встречаются у впечатлительных школьниц и словно взывают к силе и благородству мужчины, который близко.

— Побединская — это какой-то атас! — Сашулька дернул за рукав, — Танечка, понял?