Артём Боровик – Детектив и политика 1990 №5(9) (страница 37)
Связавшись с комбатом, ротный закричал в ларинг шлемофона:
— У меня "трехсотый" или "ноль двадцать первый"… Как понял?
— Вези его на 46-ю! — ответил комбат.
Там был медпункт.
Сапера положили на БМП. Водитель включил зажигание. Машина дернулась, пошла в гору.
— Ставь вторую капельницу! — крикнул ротный.
Санинструктор поставил, но жидкость не пошла. Замерзла.
— Б..! — выругался ротный.
Потом взял чей-то бушлат, накрыл им Сапера.
Тот лежал на ребристом листе акульей морды БМП, смотрел наверх.
В небе болталась шлюпка месяца.
— Б..! — опять выругался ротный. Гримаса исказила его лицо.
Приехали на 46-ю. Положили Сапера на плащ-палатку и понесли в кунг — к врачу. Тот минут пять возился, слушал пульс, осматривал рану.
Наконец открыл дверь, вышел на улицу, сказал:
— Все… Пуля пробила шейные позвонки… Перелом основания черепа… Кровоизлияние в мозг… Все.
Сапера вынесли на свежий воздух и опять положили на броню.
Он был похож на гранату, из которой вытащили запал.
В небе висели осветительные бомбы, и лицо Сапера было хорошо видно.
Кожа его стала похожа на лист вощеной бумаги. Из носа и ушей все еще шла кровь. В глазах отражалось небо — то небо, каким оно было двадцать минут назад.
— Закройте ему глаза и накройте лицо, — сказал кто-то.
Сапера завернули в одеяло, подложив под него носилки.
Через пять минут одеяло припорошил снег.
Вокруг БМП с телом Сапера кольцом стояли солдаты. Курили.
В глазах одного застыл вопрос: "Сапер, почему — тебя?" В глазах другого: "Прощай".
В глазах третьего: "Лучше — тебя, чем меня".
В глазах четвертого: "Если не повезет, скоро встретимся".
В глазах пятого: "Б…"
В глазах ротного — слезы.
Никто из них не хотел стать ПОСЛЕДНИМ СОВЕТСКИМ СОЛДАТОМ, УБИТЫМ В АФГАНИСТАНЕ.
Сапер взял это на себя и тем самым спас несколько десятков тысяч людей, которые в тот момент все еще оставались на земле Афганистана.
А заодно поставил точку на этой войне.
Олег Борушко
ПРОДАЮТСЯ ЩЕНКИ
Памфлет
Из окна персонального автомобиля Москва кажется глубокой провинцией. Мираж объясним, но, как всякий мираж, недолговечен: вскоре сам служебный автомобиль кажется тесноватым, неновым и в целом неподходящим. Георгий вздохнул, проводив глазами машину, пошевелил пальцами в башмаках и тронулся дальше по тротуару.
Особенно ловко бы катить 1-го сентября: на углу Остоженки скоро покажется институт, где товарищи знают тебя исключительно за пешехода, и еще если кожаный плащ совпадает с окрасом машины — черный, и если под лобовым стеклом — красивая пачка сигарет, а шофер празднично умыт и пахнет одеколоном.
— Хорошо! — подумал Георгий.
Денек выдался по-сентябрьски меланхоличный, с тонким дымчатым изъяном — как и положено Дню знаний.
Две приятных "Волги", ЗИЛ, следом еще "Волга" — притормозили у института, "Суслова, Шамиль, Прежнее", — привычно отметил Георгий и вдруг остановился. Эту он не знал. В изумлении сделал шажок назад, сбоку нашаривая в воздухе ручку дверцы, и очнулся. Воровато огляделся по сторонам, хмыкнул — одно из видений испарилось. Одернул плащ, снова для независимости хмыкнул. Спохватившись, скорей полным взглядом обнял второе видение целиком, как берут на руки, и предчувствие судьбы — оно! — явственно толкнулось в сердце.
— Платоныч! Здорово, ну ты че? Ну, ты мужик! — Сашулька, настоящий друг, щупал новый плащ. — А ты видел, мужик, видел? — зашептал он, едва не прихватывая губами мочку уха.
Георгий брезгливо отстранился.
— Побединскую, мужик, это какой-то атас, Побединскую видел?
— Таньку-то? — бросил Георгий наугад.
Журнальный вариант. Публикуется в авторской редакции (с) Олег Борушко, 1990
Если б он снял сейчас плащ и подарил Сашульке — вышло бы не так оглушительно.
Характер Георгия начал портиться после того, как однажды в парикмахерской, желая угодить мамаше, хмурый еврей-цирюльник пророчески поглядел Георгию в затылок и сказал: "Ах, какой красивый мальчик, что вы мне говорите, через два года мальчик будет такой цимес, что вы ваши обои глаза не оторвете", и Георгий, сладко поежившись, разом поверил.
На втором этаже попался друг-Оприченко, долговязый пристукнутый арабист, похожий на палестинского террориста.
— Середа, хелло, Побединскую видел? — друг-Оприченко змейкой сунул неспокойную руку. — Первый курс. Левел. Фазер — зав первой Европой, хата на Сивцевом, хелло, Побединскую видел? — друг-Оприченко уж совал руку Лебедеву, которого все звали Уткин из сходства с ректором.
В перерыве Георгий поднялся в верхнюю кофеварку — и она была там. С нею два молодых человека, видом с западного отделения, совместной спиной отсекали других, может, тоже желающих. Один, нервный, все время дергал ногой. Однако черных волос ее было так негритянски много, а контраст с бледным лицом — настолько разительный, что сам собою притягивался взор. "Вылитая Йоко Оно" — с нежностью подумал Георгий.
Три года назад, 30 августа 1983 года, прибыв из Черкасс на Киевский вокзал в глупом поезде, не имевшем никакого отношения к красоте надвигавшихся горизонтов, Георгий вышел на привокзальную площадь. Окинул размахнувшееся ввысь министерство на той стороне Москва-реки. Под этот шпиль на Смоленской площади был теперь в жизни его прицел.
Министерство сильно смахивало на градусник-Кремль, какие вошли в моду на излете пятидесятых. Дома стоял один такой на "Ригонде" — белым чудом из детства. Однажды семилетний Георгий решил измерить Кремлем температуру, засунул под мышку — как там, интересно, чувствует себя организм? Толку не вышло никакого.
В первый приезд в Москву — на вступительные — он вышел с поезда на ту же площадь и сразу ахнул, что этот самый Кремль и есть, так вот он какой! Теперь, на два месяца опытнее, только вдохнул поглубже московского раздражительного воздуху и разлетелся в общежитие — селиться. На нем сидел клетчатый, коричневый
Общежитие являло леденящий душу контраст с названием института: грязная пятиэтажка бурого кирпича буквой "П" в худшем из кварталов Черемушек, тупыми лапами подпирающая раздолбанную трамвайную колею. Улочка утыкана печальными людьми в одеждах вымирающих цветов. Позже Георгий узнал, что это квартал рабочих и лимитных общежитий и что обитателям их радоваться особенно нечему.
В первую минуту студента окатило обидным недоумением — он явным образом заслуживал другого. Перепроверив адрес, он еще раз придирчиво осмотрел цифру 26, косо вбитую в угол. Нет, никак невозможно было поверить, что здесь проживают студенты института. Однако же в направлении, которое так и сяк вертел в руках Георгий, неумолимо значилось: "…далее м."Университет", далее трам. № 26 до ост. "ул. Н.Черемушкинская, 26", далее ул. Н. Черемушинская, дом № 26". "Чертова цифра, — подумал Георгий, кусая щеку, — куда уж тут далее…"
Дома, в пропахших самогоном и кровяной колбасой Черкассах, институт смутно рисовался Георгию залой, даже не самой залой, а сверкающей внутри зеркально-ковровой игрой, где в переливах "Битлз" происходил дипломатический прием, причем сами слова "дипломатический прием" отчетливо произносились каким-то швейцаром, не то швейцарцем, гибко выходящим из синего "мерседеса" с флажком на правой щеке, и звучали странным образом по-французски, хотя Георгий не представлял, как именно это по-французски звучит. Поверху залы Западным Берлином сияло полное название института.
С тех пор как Георгий узнал полное название, он аккуратно подчеркивал в аббревиатуре букву "г" — государственный. Государственный — значит мой, нашенский, народный — Георгий так и зарубил себе на носу еще в школе, но, лихо сдав вступительные экзамены ("Реформы Сперанского были направлены против дворянскобюрократического аппарата", — повторил он, потный, в третий раз то одно, что железно про Сперанского врубилось в голову. Профессор перелистнул что-то под столом, Георгий не допускал и думать — что, сердце стучало, хоть знало, что мама прорвалась к замминистру. Профессор внимательнее вгляделся себе куда-то в колени, сверился с экзаменационным листом, потом кивнул под стол аспиранту, они вдвоем туда наклонились, видно, близорукие, и, снова внимательно выслушав. против кого направлены реформы, выставили отметку), сдав экзамены на "отлично", Георгий сообразил, что вектор изменился: мой — значит теперь государственный.
Помогла и медаль, в получении которой классная руководительница Зульфия Ибрагимовна Садыкова, по кличке "ЗИС", казанская сирота, была заинтересована не меньше Георгия. Отчим через маму дал намек, что поможет с квартирой, Зульфия привезла на дом экзаменационное сочинение.
Ковер был-таки на месте, перехваченный по изгибам парадной лестницы медным прутом с шишечками на концах. Было и зеркало. Огромное, стальным фасом к входу, оно бесстрастно отражало всякого, кто решил подняться по ковровым ступеням. Сами ступени имели коварную ширину: по их плоскости одного шага не хватало, а двух — было много. Приходилось делать шаг — и шажок, такая побежка.