Артуро Перес-Реверте – Карта небесной сферы, или Тайный меридиан (страница 5)

И тогда он заговорил. Он говорил с той застенчивостью, которая всегда охватывала его, когда он обращался к незнакомым людям: он то пожимал плечами со всей естественностью, то улыбался, а его улыбка – он этого не знал – освещала все лицо и смягчала резкие черты. Он умолк, затем почесал нос и снова заговорил, не думая о том, ждет ее кто-нибудь или нет, в этом ли городе она живет или нет. Он сказал все, что считал должным сказать, и остановился, слегка покачиваясь и затаив дыхание, как школьник, который только что громко ответил урок и без особых надежд ждет вердикта учительницы. Женщина молча смотрела на него долгих десять секунд, затем еще раз склонила голову к плечу так, что волосы коснулись щеки. И сказала: да, а почему бы и нет, ей тоже хотелось бы чего-нибудь выпить. И они направились сначала на площадь Каталунья, потом по Рамблас и улице Тальерс. И, придерживая дверь бара «Боадас», пропуская женщину вперед, Кой впервые ощутил ее запах: никакой парфюмерии, пахла ее кожа в золотистых пятнышках, нежная и горячая и, как представилось ему, на ощупь похожая на шкурку кизиловой ягоды. В баре, пока они двигались к стойке у стены, он отметил, что посетители – и мужчины, и женщины – сначала смотрели на нее, затем на него; он подумал, что по какой-то любопытной причине и мужчины, и женщины сначала смотрят на красивую женщину, а потом уже – изучающим взглядом – на ее спутника: поглядим, мол, что это за тип. Словно проверяя, достоин ли он такой красавицы и сможет ли удержаться на высоте.

– И что же делает в Барселоне моряк без корабля?

Женщина сидела на высоком табурете, положив сумку на колени и опираясь спиной на деревянную стойку, которая шла вдоль стены с фотографиями в рамках и сувенирами заведения. Вместо сережек в ушах у нее были маленькие золотые шарики, на руках – никаких колец. Косметикой она почти не пользовалась. Под воротником белой блузки с расстегнутой верхней пуговицей, на покрытой бесчисленными веснушками коже, Кой заметил блестящую серебряную цепочку.

– Ждет, – ответил он. Потом отхлебнул джина и заметил, что она рассматривает его старую форменную тужурку – наверное, увидела темные пятна на обшлагах там, где когда-то были галуны. – Ждет лучших времен.

– Моряк должен ходить в море.

– Некоторые думают иначе.

– Ты сделал что-то плохое?

Он кивнул с грустной полуулыбкой. Женщина открыла сумку и достала пачку английских сигарет. Ногти у нее были некрасивые – короткие, широкие, неровные. Когда-то она их обкусывала, точно. Может, и сейчас грызет. В пачке оставалась одна сигарета. Женщина прикурила, чиркнув спичкой из коробка с рекламой бельгийского пароходства «Зеланд шип». Кой отметил, что прикуривала она, загородив пламя ладонями, почти мужским жестом. Линия жизни у нее была очень длинная, словно она прожила уже несколько жизней.

– Вина была твоя?

– По закону – да. На моей вахте произошло.

– Столкновение?

– Задел днище. Скала, не указанная на карте.

Так и было. Моряк никогда не скажет «наткнулся», «сел». «Задеть» – вот правильное слово, «задел» днище, «навалился» на причал. Если в Балтийском море при густом тумане одно судно протаранит другое прямо посередине и пустит его ко дну, то это называется – «мы его забодали». Открытая сигаретная пачка лежала на стойке, и Кой уставился на нее. Голова моряка, спасательный круг вместо виньетки и два корабля. Сколько времени он не видел такой пачки «Моряка» без фильтра – а ведь они были всегда. Теперь их редко встретишь, Кой даже не знал, что их по-прежнему выпускают в этих белых, почти квадратных картонных пачках. Забавно, что она их курит: морской аукцион, атлас Уррутия, да и он сам. ЗУС – Закон удивительных совпадений.

– Ты знаешь его историю? – Он показал на пачку.

Женщина посмотрела на нее и удивленно подняла на него глаза:

– Какую историю?

– Историю моряка?

– Этого?

И он ей рассказал. Рассказал, что на ленточке бескозырки у светлобородого моряка – название броненосца, «Герой», на котором он заканчивал службу, рассказал о его юности на борту парусника, изображенного с другой стороны. О том, как мистер Плеер и сыновья купили его вышитый портрет, чтобы выпускать сигареты «Моряк». Кой умолк, женщина курила – сигарета у нее в пальцах постепенно укорачивалась – и смотрела на него.

– Хорошая история, – сказала она через некоторое время.

Кой пожал плечами:

– Она не моя. Ее рассказывает Домино Витали Джеймсу Бонду в «Операции „Гром“». Я ходил на одном танкере, где было много романов Яна Флеминга.

Помнил он также, как на этом танкере, «Палестине», он полтора месяца проторчал под морским арестом в порту Рас-Танура в Саудовской Аравии, в разгар международного кризиса. Доски палубы раскалялись под бешеным солнцем, догонявшим жару до шестидесяти градусов, а члены команды лежали по койкам, задыхаясь от духоты и скуки. «Палестина» была судном несчастливым, невезучим, из тех, на которых все враждуют, все ненавидят всех, перекрывают друг другу кислород: стармех, забившись в угол, бормотал себе под нос пьяную околесицу – ключ от бара прятали, и он пил спирт из лазарета, разбавляя его апельсиновым соком, – а старпом ни за что на свете не сказал бы капитану ни слова, даже если бы танкер через минуту напоролся на риф. В этой плавучей тюрьме свободного времени у Коя было больше чем достаточно, и он читал романы, Флеминга и другие; в эти бесконечные дни, когда через открытый иллюминатор в каюту шел раскаленный воздух, от которого он только часто дышал открытым ртом, как рыба, вынутая из воды, а если поднимался с койки, на мятой грязной простыне оставался мокрый силуэт его обнаженного потного тела. В трех милях от них в греческий танкер попала авиабомба, и дня два из его каюты был виден столб черного дыма, вертикально поднимавшийся в небо, а по ночам – зарево пожара, от которого горизонт становился красным, а темные силуэты стоявших на якоре судов – четкими и очень уязвимыми. Тогда он каждую ночь просыпался от кошмара – ему снилось, что он плавает в море огня.

– Ты много читаешь?

– Читаю. – Кой потрогал свой нос. – Кое-что читаю. Но только про море.

– Есть и другие интересные книги.

– Возможно. Но мне интересно только про море.

Женщина снова посмотрела на него, а он пожал плечами и качнулся из стороны в сторону. Только теперь ему пришло в голову, что ни слова не было сказано ни про типа с седой косицей, ни про то, что она там делала. Даже имени ее он не узнал.

Через три дня в пансионе «Ла Маритима», в своем номере, лежа на спине, Кой созерцал мокрое пятно на потолке. «Kind of Blue»[2]. В наушниках его плеера после «So What»[3], где контрабас тихо замирает, вступил корнет Майлза Дэвиса со своим знаменитым соло на двух нотах – вторая на октаву ниже первой, – и Кой, словно замерев в невесомости, ждал освободительного разрешения темы, единственного вступления ударных, долгой реверберации тарелок и барабанной дроби, устилающей путь медленной, неотвратимой и поразительной меди корнета.

Кой считал себя музыкально безграмотным, но джаз любил – за дерзость и изобретательность. Он пристрастился к джазу, когда ходил третьим помощником на «Федаллахе», сухогрузе пароходства «Зоелайн», где старпомом был галисиец по имени Ньейра, который взял с собой пять пленок Смитсоновской коллекции классического джаза. Там были записи от Скотта Джоплина и Бикса Бейдербека до Телониуса Монка и Орнетта Коулмана, а также Армстронг, Эллингтон, Арт Тэйтум, Билли Холидей, Чарли Паркер и другие. Много ночных часов провел Кой под звездами с чашкой кофе в руке и с джазом, опираясь на леер и глядя в открытое море. Стармех – родом из Бильбао – по имени Горостиола, но более известный как Торпедист Тукуман, тоже любил эту музыку, и все трое дружили с джазом и друг с другом шесть лет, проходя одним и тем же квадрантом, а потом все вместе перешли на «Тештиго», судно-близнец той же компании «Зоелайн» и с тем же легким грузом, фруктами и зерном, ходили между Испанией, Карибами, Северной Европой и югом Соединенных Штатов. Это было самое счастливое время в его жизни.

Сквозь музыку в наушниках пробивались звуки радио, доносившиеся из патио, где всегда сушилось белье и где допоздна занималась дочка хозяйки пансиона. Она была девушкой угрюмой и совсем не обаятельной, Кой улыбался ей из вежливости, не получая в ответ ни улыбки, ни взгляда. Когда-то – в 1844 году, как утверждала табличка на двери, выходившей на улицу Арк-дель-Театре, – здесь размещались бани, а теперь это был дешевый пансион для моряков. Он располагался между старым портом и китайским кварталом, и, разумеется, мамаша, грубоватая дама с выкрашенными в красный цвет волосами, предупреждала дочку с самых юных лет о той опасности, которую представляют для нежного создания их постоянные клиенты – люди неотесанные и бессовестные; они коллекционируют женщин в каждом порту и сходят на берег только ради спиртного, наркотиков и более или менее невинных девиц.

Из окна, перекрывая джаз в наушниках, доносился голос Ноэля Сото, который пел «Ночь самбы в испанском порту», и Кой прибавил громкость. Он был в одних трусах, на животе у него лежала раскрытая корешком кверху книга Патрика О’Брайена «Хозяин морей». Но мысли Коя находились очень далеко от морских странствий капитана Обри и доктора Мэтьюрина. Пятно на потолке своими очертаниями напоминало контурную карту какого-то берега, с мысами и бухтами, и Кой мысленно прокладывал курс между двумя точками, сильнее выступавшими в желтоватом море потолка. И естественно, думал о ней.