Артур Волковский – Удовольствие, приди! Том 1 (страница 32)

— Нам нужна информация о недавней покупке, — заявила она, положив на стойку ладонь. Под пальцами зашипела кожа — поверхность оказалась покрыта микроскопическими шипами.

Администратор даже не поднял глаз от пергамента, испещренного кровью вместо чернил:

— Конфиденциальность клиентов — наш главный принцип.

Борис в один прыжок оказался на стойке, устроившись прямо перед носом у демона. Его хвост медленно обвил чернильницу.

— Посмотри на нас, — сказал кот, указывая лапой на их потрёпанные, но всё ещё формальные костюмы. — Мы адвокаты. И если ты не дашь нам то, что мы хотим… — он сделал паузу, позволяя администратору представить худшее, — мы подадим жалобу. Официально. С печатями. Вот ей, — кот указал на Люциллу, — Владычице Скорби.

Демон побледнел до сероватого оттенка (что для его рода было равносильно обмороку) и заметался, листая книгу записей. Страницы шелестели, как крылья испуганной летучей мыши.

— Покупатель — госпожа Го-ди. Низшая демоница, владелица небольшого поместья на окраине недалеко отсюда. Приобрела лот № 666 вчера на закате.

— Го-ди? — Асмодей приподнял бровь. — Никогда не слышал о такой.

— Она… не из тех, кто любит внимание, — пробормотал администратор, нервно покусывая перо. — Коллекционирует редкие тела. Особенно те, что… выделяются.

Люцилла наконец поднялась с трона. Грешники, державшие её, рухнули на пол, их тела мгновенно превратились в пыль — оказалось, они уже давно были мертвы, держимые лишь силой её воли.

— Тогда нам есть куда идти, — произнесла она, и в её глазах разгорелось пламя, от которого потемнели хрустальные люстры.

Когда же они выходили, Малина заметила, как тени за их спинами вытянулись неестественно длинно — будто сам аукционный дом не хотел их отпускать.

…

Шахматная доска между Василием и Марбаэлем мерцала в призрачном свете вечной клетки, её поверхность то отражала звёзды, то поглощала свет полностью. Фигуры стояли нетронутыми уже несколько ходов — если это, конечно, можно было назвать ходами.

— Ты… ты действительно так играешь? — Марбаэль приподнял тонкую бровь, его золотые зрачки сузились от недоумения. Фигуры на доске пошевелились, будто тоже недоумевали.

Василий почесал затылок и передвинул пешку… прямо под удар ферзя. Фигура противника с гулким звоном разбила её в пыль.

Марбаэль рассмеялся. Это был странный звук — сухой, как шелест пергамента, но искренний. Его цепи-волны звякнули в такт.

— Я думал, ты хотя бы знаешь правила!

— Ну, я вроде знаю, — пробормотал Василий, — но, может, у вас тут другие?

Прошло время. (Хотя как его измерить в месте, где его нет?)

Василий сделал ещё один ход — конём по кривой траектории, поставив его так, что тот тут же был сбит слоном. Обсидиановая фигура взвыла, растворяясь в дыму.

Марбаэль перестал смеяться.

— Ты... делаешь это нарочно?

— Нет?

Василий моргнул, затем передвинул ладью... в никуда. Просто потому что. Фигура жалобно запищала, зависнув в пустоте.

Марбаэль медленно положил лицо в ладони.

Его корона из душ заскулила в унисон.

Прошло ещё больше времени. (Возможно, века. Возможно, мгновение.)

Василий зевнул, потянулся и не глядя ткнул пальцем в случайную фигуру.

Пешка упала со звоном, покатившись под стол.

— Ой.

Марбаэль сидел совершенно неподвижно.

Его пальцы впились в подлокотники так, что кости затрещали, а в трещинах показалась кровь.

— Ты... — его голос дрогнул, — ты идиот.

— Прости, — Василий виновато поднял руки, но в этот момент чихнул — и рука со всего размаха смахнула половину фигур с доски.

Тишина. (Та самая, что Марбаэль так любил — но теперь она звучала по-другому.)

Потом — грохот.

Марбаэль вскочил, опрокинув стол. Его золотые цепи взметнулись, как разъярённые змеи. Он схватил, вазу с вечным пламенем и швырнул, подсвечник из спрессованных грехов разнёс вдребезги первым ударом, саму шахматную доску — расколол пополам вторым.

Василий сидел и наблюдал, не моргая. Осколки летели мимо него, не задевая.

Когда Марбаэль закончил, его дыхание было учащённым, а лицо — впервые за века — выражало что-то кроме холодного равнодушия.

Он обернулся к Василию.

— Хорошо, — прошипел он. — Допустим, шахматы — не твоё. В чём ты тогда хорош?

Василий задумался.

— Ну... я умею пить.

Марбаэль замер.

— ...Что?

— Ну знаешь, — Василий пожал плечами, — алкоголь. Пиво, водка, ну... всё такое.

Марбаэль продолжал смотреть на него, словно ожидая, что это шутка.

Но Василий не смеялся.

— Ты... предлагаешь нам... устроить соревнование по выпивке?

— Ну, если шахматы не катят...

Марбаэль медленно опустился обратно в кресло. Его пальцы постукивали по подлокотнику — уже не в гневе, а в... любопытстве?

— ...Хорошо.

Он щёлкнул пальцами — и:

Шахматный стол исчез. Появился дубовый стол, покрытый шрамами от стаканов. Бутылки материализовались из воздуха: Адский абсент с плавающими глазными яблоками, водка "Чистилище", мерцающая как северное сияние, виски "Последний вздох грешника".

— Но предупреждаю, — Марбаэль налил себе первый бокал, — я не проигрываю.

Василий ухмыльнулся.

— Ну, это мы ещё посмотрим.

И где-то в глубинах Преисподней, Люцилла внезапно почувствовала странное беспокойство.

...

Темные шпили поместья Го-ди впивались в кровавое небо Первого круга, словно гнилые клыки древнего чудовища. Команда адвокатов замерла перед черными воротами, чьи барельефы из сплетенных тел шевелились при их приближении, издавая влажные хлюпающие звуки.

— Какой... уютный домик, — процедила Малина, первой переступая через порог, где вместо ковра лежала пульсирующая кожаная мембрана. При каждом шаге поверхность под ногами сжималась, как гигантская грудная клетка, и где-то в глубине дома раздавался глухой стон.

Внутри их встретила жуткая симфония плоти:

Бесконечные анфилады залов, заполненные человеческими телами — все идеальных пропорций, все застывшие в неестественных позах. Кожа, излучающая тепло жизни, но лишенная малейшего признака сознания. Тишина, нарушаемая лишь редкими щелчками суставов, когда экспонаты автоматически меняли позы

— Это... целая фабрика, — прошептала Серафима, проводя пальцами по руке ближайшего "экспоната". Ее крылья сложились за спиной — ангельская природа содрогалась от этого кощунства против жизни.