Артур Волковский – Удовольствие, приди! Том 1 (страница 24)

— Она всегда была слишком… сентиментальна. Воображала, что можно править, опираясь на боль и слёзы, а не на холодный расчёт.

— Но это ещё не всё, — дворецкий почти шёпотом добавил, словно боялся, что сами стены донесут его слова до нежелательных ушей. — Слухи ходят... они используют Законы Греха… но не подчиняются им. Они… меняют их. Делают так, что долги исчезают, а обязательства рассыпаются в прах. Если это продолжится…

— Система рухнет, — завершил Ариман, и в его глазах вспыхнул огонь, похожий на отблеск плавящегося золота.

Он медленно поднял бокал, залпом осушил его до дна, и алые капли, похожие на расплавленные рубины, остались на его губах.

— Ты говоришь мне… что появился кто-то, кто обесценивает сам грех? Кто делает так, что цена преступления… не влечёт за собой расплаты?

Дворецкий кивнул, не смея вымолвить ни слова.

Ариман встал.

Его тень разрослась, поглощая зал, как чёрный туман, сотканный из сожжённых векселей и растоптанных клятв.

— Я терпеть не могу игроков, которые не понимают, что деньги — это святое. Я ненавижу должников, которые думают, что можно не платить. Но больше всего я презираю тех, кто входит в мой Ад… и пытается диктовать свои правила.

Тишина.

Даже пламя в канделябрах замерло, боясь пошевелиться.

— Эти… адвокаты дьявола, — произнёс он наконец, и каждое слово было похоже на удар молота по наковальне. — Они скоро узнают, что Жадность — это не просто грех.

Он разжал ладонь, и золотые монеты, которые он сжимал в кулаке, рассыпались в прах.

— Это закон. А законы… не прощают тех, кто их нарушает.

Глава 9

Темнота. Густая, как адская смола, она заполнила чертог Малины, вытеснив даже воздух, превратив пространство в душное подобие склепа. Лишь тусклый огонёк свечи в руках Серафимы дрожал, отбрасывая зыбкие, неровные тени на стены, покрытые паутиной трещин. Эти тени шевелились, будто живые, извиваясь и сливаясь с силуэтами тех, кто собрался вокруг центрального объекта внимания — Асмодея, прикованного к стулу.

Веревки, сплетённые из энергии грешных душ (Малина называла это «экологичным решением»), впивались в его плоть, обжигая даже его демоническую кожу. Казалось, сама материя ада сжалась вокруг него, не давая пошевелиться.

— Ну что, «бывший» князь, — голос Малины прозвучал сладко, как яд, капающий на открытую рану. — Похоже, настало время для откровенного разговора.

Василий скрестил руки на груди, его пальцы впились в предплечья, оставляя бледные следы. Глаза, всё ещё отливающие алым после перерождения, сверкали в полумраке, как раскалённые угли. Борис устроился на краю стола, методично себя вылизывая, но его жёлтые, узкие зрачки не отрывались от Асмодея — холодный, расчётливый, будто взгляд хищника, оценивающего добычу.

— Ты нас подставил, — Василий произнёс это тихо, но каждый слог резал, как лезвие. — Мы рисковали душами, а ты... что? Просто решил поразвлечься?

Асмодей вздохнул, как человек, которого поймали на мелкой шалости, а не на грандиозном предательстве.

— Ладно, ладно, — он покачал головой, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти неприличная насмешка. — Вы отчасти вы правы.

Тишина. Даже пламя свечи на мгновение замерло, будто затаив дыхание.

— Я прознал о ваших... выходках, — продолжил Асмодей, растягивая слова, будто наслаждаясь моментом, — и решил, что вы можете быть полезны.

— Полезны? — Борис резко перестал вылизываться. Его уши дёрнулись, а хвост замер в неестественной неподвижности. — В чём именно?

Асмодей ухмыльнулся. Его единственный глаз сверкнул, как монета на дне фонтана — маняще, но недосягаемо.

— Я хочу занять место Аримана.

Тишина снова воцарилась в комнате, но теперь она была напряжённой, как тетива лука перед выстрелом. Давление её сжимало виски, заставляя кровь стучать в ушах.

— Аримана? — голос Серафимы дрогнул. — Князя Жадности?

— Именно, — кивнул Асмодей. — Мне нужно было, чтобы Люцилла ненадолго вышла из игры, а вы... обрели силу.

— То есть ты использовал нас как пешек в своей игре? — Василий шагнул вперёд, его тень, искажённая дрожащим светом, накрыла Асмодея, словно предвестник бури. Голос зазвучал глубже, с низким рычанием, будто из самой глубины ада.

— Не пешек, — Асмодей покачал головой, словно поправлял невидимую корону. — Союзников. Просто вы тогда не знали об этом.

Малина рассмеялась — звук был резким, как скрип ножа по стеклу.

— О, как мило! Он называет нас союзниками после того, как чуть не погубил!

— Но вы же выжили, — Асмодей пожал плечами, насколько это позволяли верёвки. — И стали сильнее. Разве не это важно?

Борис спрыгнул со стола и подошёл к Асмодею, его когти цокнули по камню пола. Хвост медленно раскачивался из стороны в сторону, как маятник, отсчитывающий секунды до решения.

— А что мы получим за эту "дружбу"?

Асмодей улыбнулся, обнажив острые клыки.

— Всё просто. Вы меня подставили, я лишился всего. Теперь же помогите мне свергнуть Аримана — и я сделаю вас официальными представителями нового порядка в Аду. Никаких долгов. Никаких коллекторов. Только власть.

Василий, Малина и Серафима переглянулись. В воздухе повисло молчание, прерываемое лишь потрескиванием свечи, будто сама тьма ждала их ответа.

— И как ты планируешь это сделать? — наконец спросил Василий, его голос звучал хрипло, будто сквозь стиснутые зубы.

Асмодей наклонился вперёд, насколько позволяли путы, и прошептал, так тихо, что слова едва долетели до них, обжигая, как угли:

— У меня есть план. Но для этого вам придётся снова рискнуть.

Тень ухмылки скользнула по его лицу, и в этот момент стало ясно — они уже в ловушке. Просто ещё не знают, чьей.

Тишина в чертоге Малины сгустилась после слов Асмодея, став почти осязаемой — тяжёлой, как свинцовые облака перед бурей. Пламя свечи в руках Серафимы дрогнуло, и тени на стенах заколыхались, будто испугавшись произнесённой угрозы.

— Мы работаем с должниками, — Василий медленно разжал скрещённые руки, и его пальцы сжались в кулаки. Голос звучал твёрдо, но в глубине — чуть слышно — дрожала ярость. — А ты — не наш клиент.

— Абсолютно верно, — Малина щелкнула когтями, и её крылья резко дёрнулись, сбросив несколько перьев. Они закружились в воздухе, как пепел. — Мы не обязаны тебе помогать.

— Да и вообще, — Серафима отстраненно посмотрела в сторону, — ты нас подставил. Почему мы должны тебе верить?

Борис, развалившись на столе, лениво поднял лапу:

— Я тоже против. Но только потому, что он не предложил мне ничего вкусного.

Асмодей вздохнул — глубоко, театрально, как человек, который не хотел идти на крайние меры, но теперь вынужден.

— Жаль, — он покачал головой, и в его голосе вдруг появилась фальшивая грусть. — Тогда мне придётся подать официальную жалобу Ариману.

— Жалобу? — Василий резко наклонился вперёд.

— Да. — Губы бывшего князя растянулись в улыбке, и в его единственном глазе вспыхнул холодный, расчётливый блеск. — В которой я расскажу, что душа Василия не пошла на топливо для Порчи Вечности, а была незаконно сохранена. Что Малина укрывает его, обогащаясь за счёт махинаций. Что Серафима находится в Аду без разрешения, нарушая все демонические кодексы. А Борис...

— А Борис что? — кот резко поднял голову, уши встали торчком, хвост дёрнулся.

— Борис... говорит.

— О, ну это вообще тупая предъява, — фыркнул кот, отворачиваясь с презрительным щелчком языка. — Я кот. Коты говорят. Это норма.

— В Аду — нет, — Асмодей усмехнулся, и его голос стал сладким, как яд. — Здесь животные должны быть либо едой, либо духами-слугами. А ты... ты просто ходишь и разговариваешь. Незаконно.

Борис задумался. Потом медленно поднял лапы в жесте капитуляции:

— Ладно, это действительно проблема.

Адвокаты переглянулись.

— То есть, если мы откажемся... — Василий произнёс слова медленно, растягивая каждый слог, будто пробуя их на вкус. Его пальцы сжались так, что костяшки побелели. — ...ты нас всех сдашь?

Асмодей лишь приподнял бровь, и этого было достаточно.

— Именно так.

В воздухе повисло молчание, густое, как смрад над серным озером.

— А если согласимся, — наконец спросила Малина, её голос звучал хрипло, будто она с трудом выдавливала слова сквозь стиснутые зубы, — никаких долгов, никаких коллекторов, только влияние.

Асмодей наклонился вперёд, несмотря на веревки, впивающиеся в плоть. Его голос стал низким, обволакивающим: