Артур Вильямс – Нечто по Хичкоку (страница 51)

— Когда вы бежали по коридору, вы, вероятно, заметили на полу накидку мисс Хальмар?

— Накидку?.. Нет, какую накидку?.. Не знаю…

— Ее накидку нашли на полу у двери в салон. Убийца — независимо от того, как он проник в квартиру — конечно, боролся с женщиной, он ее схватил в коридоре, сорвал с нее накидку, а женщина вырвалась и вбежала в салон. Вот я и думаю, заметили вы на полу накидку?

Снова протягивают шест?

— Да, кажется… Да, что-то мягкое мне попало под ноги…

— Хорошо. Когда вы вбежали в салон, вы, видно, заметили силуэт мужчины, вылезающего через окно?

— Да, да.

— И вы сразу же увидели лежащую на полу мисс Хальмар? Вы бросились к ней?

— Да? Ну, конечно, конечно… я хотел ей помочь.

— Это естественно. Ваши отпечатки были обнаружены на кочерге, следовательно, вы ее брали в руки. Может быть, вы схватили ее, чтобы отбросить с дороги, она мешала вам подойти к мисс Хальмар?

Внезапная молния догадки! Это не шесты, которыми беспорядочно пытались вытащить его. Это доски, бревна, чтобы он мог построить плот, спасательный плот. И сразу ослабли тиски страха.

— Да, да… Я вспомнил… Кочерга… она лежала поперек ее тела… я… я ее схватил и отшвырнул в сторону…

— И когда вы поняли, что она мертва, это вас ошеломило, потрясло. Вы забыли про телефон, вы бросились вниз по лестнице звать на помощь. А потом, потом вы потеряли сознание?

— Да, да. Это так и было.

И снова вопросы. Теперь уже не страшные, не опасные вопросы. Вопросы удобные, помогающие. И теперь уже легче стало смотреть в черные, серьезные глаза.

Страх еще остался. Он стал фоном, но впереди забрезжила надежда. Когда он остался один, эта слабенькая надежда не ушла, она сохранилась и немного помогла ему. Даже камера перестала давить на него, стала выше потолком. Мозг стал яснее. Сиприан уже мог создавать стены конструкции на фундаменте, заложенном Магнуссеном.

Эта работа — а это действительно была работа — позволила Сиприану как-то вести жизнь в течение долгих недель. Сиприан даже выдержал довольно стойко неприятный удар, нанесенный ответом Чарльза на его телеграмму, ответом, который и пришел несколькими днями позже даты, предполагаемой Сиприаном. Ответ Чарльза был таким:

«Нахожусь в больнице. Приступ малярии. Прилечу как только смогу встать. Может быть, через две недели. Крепись. Чарльз».

Это было плохое известие. Плохое по двум причинам: во-первых, придется ждать две недели, во-вторых, Чарльз болен.

Такое известие, приди оно до первой встречи с Магнуссеном, убило бы окончательно Сиприана. А сейчас он только крепче сжал зубы и удвоил свои усилия по созданию «воспоминаний», и ему даже стало казаться, что, по крайней мере, Фриара и Магнуссена он убедил в их правдивости.

К его счастью, он не присутствовал при беседах Фриара с Джулиусом Магнуссеном, которые они вели между собой. Будь это так, он услышал бы слова, которые показали бы ему, что он жестоко ошибается, думая, что очищается в чистилище от своих грехов, они бы ему показали, что прощения грехов не будет — впереди ад.

— Грязная история, Джон. К чему эта комедия? Только чудо могло бы выручить нас.

— О господи! Джулиус, вы хотите сказать, что не верите?

— Остановитесь. Не задавайте мне вопросов, которые я сам не хочу себе задавать. Удовлетворитесь тем, что я вам сказал: это грязная история.

— Но ведь улики против него допускают сомнение.

— Тем они надежнее. Это в детективных романах может быть по-иному. Здесь — суровая действительность.

— Все же, улики могут быть истолкованы двояко, как с этой кочергой?

— А вы забыли про брызги крови на его одежде. Не пятна, а брызги. Пятна могли появиться, когда он приподнимал убитую. А брызги?..

— Это же удивительно мягкий по натуре человек. Он, что называется, мухи не обидит. Как же это понять, Джулиус?

— Он беззлобен, допускаю. А не думаете ли вы, Джон, что только этот аргумент нам и удастся использовать? Это, наверное, единственное, за что мы можем зацепиться. Вы знаете Сиприана Мосса, Джон, скажите, как он будет реагировать, если мы ему предложим другой вариант защиты?

— Вы хотите сказать, чтобы он объяснил свой поступок состоянием невменяемости? Нет, Джулиус, он не согласится даже под пыткой.

— Гм… Такого-то ответа я и опасался.

— Что вы хотите всем этим сказать? Не скажете же вы мне, что тогда откажетесь защищать его? Не скажете, нет?..

— Успокойтесь, пожалуйста, Джон. Я попытаюсь спасти жизнь вашему талантливому другу. Спасти жизнь, не больше.

— Не понимаю! Джулиус Магнуссен не уверен. Да вспомните фотографии, сделанные полицией! Не ту рану на голове, а все остальные. Зверские телесные повреждения! Разве мог Сиприан, мягкосердечный Сиприан, действовать с таким садизмом? Вспомните эти ужасные раны, запечатленные полицейскими фотоснимками.

— Я все это помню, Джон. Я все помню. Я даже понимаю много-много больше этого.

Сиприан ничего не знал о таких разговорах, и ему казалось, что при каждой новой встрече с адвокатом возрастает его доверие к нему, более теплым становится взгляд умных черных глаз.

Так шли долгие дни, понемногу укреплялась надежда, и к дню, когда должен был начаться судебный процесс, Сиприан подошел в достаточно хорошем состоянии духа. Процесс открывался в четверг, и это тоже показалось Сиприану хорошим предзнаменованием, потому что один эпизод в его детстве внушил ему такую уверенность, что Юпитер будет ему покровительствовать. Вдобавок ко всему в этот день Нью-Йорк освещало осеннее солнце, и впервые его лучи проникли сквозь решетки окна и упали на стену камеры.

Сиприан одевался с особенной тщательностью. Он выпил большую чашку кофе и даже немного поел.

Он был готов идти за полчаса до того, как за ним пришли. Эти полчаса он проводил, расхаживая по камере и куря одну за другой сигареты. Он поглядывал иногда на пачку писем, но у него не возникло желание их прочесть, так же, как он знал, и не будет желания смотреть в лица репортеров, которых будет много в зале суда. Он отгонял все мысли о том, что произойдет, подобно тому, как он отгонял мысли о том, что произойдет вечером, на спектакле, в день премьеры. Но только сейчас это было несравненно острее.

Он старался усиленно думать о разных вещах, только бы они не относились к предстоящему. Тот запас надежды, таящийся в глубине его души, должен сохраняться нетронутым.

Сами собой его мысли направились к Чарльзу. Каждое утро он надеялся, что именно сегодня придет известие от Чарльза. И каждый раз эта надежда не сбывалась. Он послал еще одну телеграмму и написал короткое письмо, которое Фриар отправил авиапочтой. Ответа не было. Болезнь Чарльза была, очевидно, серьезной. Второе предположение, на котором Сиприан старался долго не задерживаться, чтобы не спугнуть хороший вариант, — это было предположение, что Чарльз уже прилетел в Нью-Йорк и вот-вот появится у него. Был и третий вариант, самый страшный — Чарльз умер. Когда Сиприан добрался в мыслях до этого ужасного варианта, то он ему предстал таким мрачным, что он даже переключил внимание на предстоящий судебный процесс. Вернее, он только собрался это сделать, но в этот момент пришел его сторож.

Появление полицейского обрадовало Сиприана, он спросил:

— Мы уже идем? — и направился к двери.

Полицейский покачал головой.

— Они еще не пришли. Да вы не расстраивайтесь.

Он вынул из кармана сложенный пополам желтый конверт и протянул его Сиприану.

— Это вам от господина Фриара. Он сказал, что вам будет приятно получить это сегодня.

Сиприан схватил протянутое письмо. У него сердце часто забилось, и кровь хлынула в лицо. Разорвав конверт, он вынул и расправил листок бумаги, на котором было написано:

«Поправляюсь. Выйду из клиники в среду. Прилечу в четверг. Чарльз».

Сиприан несколько раз прочитал телеграмму. Это было еще одно хорошее предзнаменование, может быть, даже самое хорошее.

Сиприан тщательно сложил записку и убрал ее в карман пиджака. Потом он посмотрел на полицейского, улыбнулся ему и сказал:

— Спасибо, большое спасибо.

Снова послышались шаги в коридоре. Двое полицейских, незнакомых ему, подошли к камере. Один из них раскрыл широко дверь, оглядел камеру и сказал равнодушно:

— Вы готовы?

Сиприан улыбнулся и этому полицейскому и быстро вышел в коридор. Он себя чувствовал легко, не было никакой скованности.

Совсем другим вернулся он через восемь часов обратно в камеру. Солнце уже ушло из ее стен. Темнота была за окном, темно было и в камере, скупо освещенной единственной лампочкой.

Усталое лицо Сиприана было очень бледным. Плечи его поникли, казалось, что он даже похудел, и костюм стал ему велик. Он споткнулся, входя в камеру, его поддержал под руку один из сопровождавших полицейских, сказав:

— Не расстраивайтесь.

Сиприан сел на край постели, безвольно уронив руки. Голова его была пустой, бездумной, но глаза смотрели испуганно, хотя ничего не замечали.

Конвоиры ушли, и пришел его сторож, в сопровождении врача. Сиприан не мог ничего есть. Его уложили в постель, врач дал ему успокоительную таблетку. Сиприан почти сразу заснул, и его оставили одного.

Так он пролежал почти неподвижно в течение трех часов. Действие снотворного прошло, развеялось и оцепенение тела и сознания. Сиприан начал стонать и метаться. Спустя немного он хрипло вскрикнул, пробудился и сел в постели.