Артур Моррисон – Из жизни глухих улиц (страница 2)
В общем нашу улицу нельзя назвать грязною. Дом вдовы один из самых чистых домов и ее дети тоже очень чисты. Другой дом, еще более опрятный, управляется одною деспотическою шотландкой, которая не пускает ни одного разносчика ступить на свою выбеленную лестницу и вытирает ручку дверей всякий раз, как кто-нибудь до нее дотронется. Шотландка несколько раз пыталась отдавать комнаты «молодым жильцам», но все эти попытки оканчивались бурными ссорами.
На нашей улице нет ни одного дома без детей, и число детей постоянно увеличивается. Девять десятых визитов врача имеют отношение именно к этому увеличению, служащему темой для таинственных бесед женщин около заборов. Беспрестанно являются на свет новые маленькие пришельцы, чтобы вести такую же плоскую и бесцветную жизнь, какую ведет вся улица. Дежурный акушер входит в дверь одного из прямоугольных строений, слабый крик заявляет, что родился новый человечек, и этот человечек будет в поте лица таскать жалкое существование по старой избитой колее. Через несколько лет послышатся шаги маленьких ножек в школу; потом луч солнца осветит молодую жизнь, так как любовь заглядывает даже в нашу улицу; после этого шаги маленьких ножек, уже новых ножек, стирка, домашние хлопоты, пустой горшок цветов; конец утомительного трудового дня; последнее возвращение домой; ночь, сон.
Луч любви, освещающий какой нибудь уголок нашей улицы, обыкновенно является в раннюю пору жизни и бывает очень бледным. Он является рано, потому что это единственная светлая точка, какую видит улица, на нее все смотрят, о ней все говорят. Мальчики и девочки ходят под руку взад и вперед по улице в таком возрасте, когда у них еще естественно не исчез интерес к игре в шары и в куклы. Они «водят компанию», по местному выражению и обычаю. Молодые люди обыкновенно начинают с того, что ходят парами. При этом они не обмениваются обещаниями, не принимают на себя никаких обязательств, не объясняются в любви. Они шагают взад и вперед по улице обыкновенно молча или болтая о пустяках. Никакие танцевальные собрания, никакие катанья и пикники не устраиваются для сближения их; им приходится или ходить по улице, или совсем не быть знакомыми. Если какой-нибудь паре надоест ходить вместе, она расходится и каждый начинает ходить с кем-нибудь другим. Когда таким образом юноша найдет себе подходящую подругу, он покупает кольца и сватается по настоящему. Но до этого сватанья молодые люди несколько месяцев гуляют вместе. Оба периода ухаживания одинаково называются «вести компанию», но заинтересованные лица строго различают их один от другого. Впрочем, и в период совместного гулянья считается бесчестным гулять не с одним или с одною, а с несколькими зараз. По сравнению с любовью в других местах, любовь в нашей улице кажется очень жалкой. Она и начинается, и кончается слишком скоро.
Никто из нашей улицы не ходит в театр. Идти в театр далеко; кроме того, это стоит денег, а на деньги лучше купить хлеба, или пива, или сапоги. Кроме того, те обыватели, которые по воскресеньям облекаются в черные сюртуки, считают театр грехом. Никто у нас не читает ни романов, ни поэтических произведений. Самые слова эти здесь неизвестны. Воскресная газета, получаемая в некоторых домах, доставляет запас чтения, удовлетворяющий все улицы. Случалось иногда, что среди вещей какой-нибудь подраставшей девушки находили дешевенький роман, но его тотчас же конфисковали. Воздух этой улицы неблагоприятен для идеальных стремлений.
В какой части Эст-Энда находится наша улица? Во всех. Она составляет одно звено в длинной, прочно спаянной цепи, один из переходов запутанного лабиринта. Эта улица с своими квадратными окнами тянется на несколько сот миль. Мы, правда, изображаем ее в небольшом масштабе, но на всем свете нет улицы, которую с большим правом можно бы назвать единственною в своем роде, вследствие ее утомительного однообразия, полного отсутствия в ней чего-либо выдающегося, чего-либо составляющего красу жизни.
За занавесками
Улица, где они жили, ничем не отличалась от прочих улиц Эст-Энда: те же два параллельных ряда кирпичных домов с отверстиями для окон и дверей. Но в конце одного из рядов, там, где, по мнению архитектора, не хватило места для дома в шесть комнат, он построил странный маленький домик — в три комнаты с прачечной. В домике была зеленая дверь с превосходно вычищенным молотком, а в нижнем окне красовался под стеклянным колпаком конусообразный букет восковых плодов винограда и яблоков.
Хотя домик был меньше остальных, но он всегда пользовался некоторым уважением. Уже одно то, что он отступал от общего образца, придавало ему значение. Дом, хотя и маленький, но в котором живет всего одна семья, занимает обыкновенно почетное место среди домов, в которых ютятся по две и более семьи. В данном случае почетное место домика, по общему мнению, особенно укреплялось за ним, благодаря восковым плодам на окне. Когда жильцы-хозяева занимают одни целый дом и содержат его чисто; когда они не стоят у дверей и не сплетничают с соседками на задворках; когда на окне их красуется чисто обметенный стеклянный колпак, прикрывающий плоды, в особенности, когда эти хозяева две женщины, никому не рассказывающие о своих делах, — они прослывут за особ, пользующихся благосостоянием, на них смотрят отчасти с почтением, отчасти с завистью, за ними наблюдают.
Соседи знали в общих чертах историю Перкинсов, матери и дочери, а разные подробности этой истории при случае сами сочиняли. Перкинс при жизни был корабельным плотником; в то время корабельные плотники считались аристократами среди рабочих и работали не более трех, четырех дней в неделю. Перкинс работал не больше остальных; женился на дочери ремесленника и тратил деньги, не скупясь. Вскоре после его смерти, вдова и дочь его переехали жить в маленький домик и держали в комнате над прачечной школу для дочерей лавочников. Но когда увеличилось число бесплатных школ и лавочники перестали глядеть на них с презрением, число учениц в школе миссис Перкинс стало падать и дошло до двух — трех. В это время с миссис Перкинс случилось несчастие. Какой-то прохожий напал на нее вечером на улице, ударил ее по лицу, толкнул в грудь, повалил на землю, бил и топтал ногами минут пять. Впоследствии он оправдывался тем, что в темноте принял ее за свою мать. Из жителей улицы одна только миссис Вебстер — диссидентка — выразила определенное мнение по поводу этого происшествия: она нашла, что это наказание за гордость, так как миссис Перкинс ходила в церковь, а не в диссидентскую молельню. После этого никто из соседей никогда больше не видал миссис Перкинс. Доктор сделал для несчастной все, что можно было, и оставил ее навсегда прикованной к постели, в самом беспомощном состоянии. Ее дочь была девушка лет 30, с энергичным лицом и тощей фигурой, на которой неизменное, черное платье висело, как на вешалке; некоторые соседи называли ее миссис Перкинс, так как не могли обращаться с этим именем к ее матери. Между тем школа окончательно перестала существовать, хотя мисс Перкинс делала попытки возобновить ее и даже стала для этой цели ходить в диссидентскую молельню.
Затем, однажды, над веткою восковым плодов появился в окне билетик с надписью: «Уроки фортепиано». Улица посмотрела на это с неодобрением. Это было публичным заявлением того, что у Перкинсов есть фортепиано, когда у других нет. Кроме того, это показывало жадность со стороны людей, которые одни нанимали целый дом с красными занавесками и с букетом восковых плодов на окне в гостиной, людей, которые имели возможность закрыть школу вследствие расстроенного здоровья. Никто никогда не заявлял желания брать уроки музыки, кроме дочери одного отставного офицера; она платила 6 пенсов за урок, чтобы посмотреть, может ли выучиться играть, и через три недели бросила уроки. Билетик красовался на окне еще недели две, и никто из соседей не видал, как однажды ночью подъехала телега и увезла старое фортепиано с разбитыми клавишами, которое Перкинс купил 20 лет тому назад. Миссис Кларк, вдова, сидевшая по ночам за шитьем, может быть, слышала шум и выглянула из окна, но она, во всяком случае, никому ничего не сказала. Билетик был снят с окна на следующее утро, но плоды по прежнему гордо красовались на нем. После этого занавески на окнах стали плотно сдвигаться, так как дети, игравшие на улице, часто прикладывали лица к нижней части стекла и делали свои замечания по поводу фортепиано, кресел, обитых шерстяной материей, антимакассаров, украшений на шкафу и ломберного стола, на котором лежала фамильная библия и альбом.
Вслед затем Перкинсы совсем перестали покупать что-либо в давках, по крайней мере, в соседних. Они никогда не были щедры на покупки, говорили, что мисс Перкинс становится еще скупее, чем была ее мать, которая всегда отличалась скупостью. Образ жизни Перкинсов, очевидно, изменялся к худшему: в нем замечалось обидное стремление замкнуться, уединиться от остальной улицы. Раз как-то к ним зашел настоятель молельни, как он обыкновенно заходил к своим прихожанам; его не пустили дальше двери; он ушел в негодовании и не повторял своего визита. Мисс Перкинс тоже перестала ходить в молельню.