Артур Мэйчен – Великий Бог Пан (страница 1)
Артур Мейчен
Великий Бог Пан
Вступительное слово
Артур Мейчен — фигура в литературе почти легендарная, но до сих пор недооценённая. Уэльский мистик, знаток оккультных традиций, журналист и актёр, он создал несколько произведений, которые навсегда изменили лицо литературы ужаса. «Великий бог Пан» (1894) — его самая известная повесть, и она до сих пор остаётся одной из самых жутких книг, когда-либо написанных на английском языке. Стивен Кинг называл её «возможно, лучшей историей ужасов на английском», а Говард Лавкрафт, сам мэтр космического ужаса, видел в Мейчене одного из своих главных предшественников.
Но что делает эту повесть столь необычной? На первый взгляд это классическая викторианская история о декадентском эксперименте, тёмных силах и роковой женщине. Но Мейчен ломает привычные рамки. Его ужас — не в призраках и не в монстрах, а в самой идее, что за тонкой оболочкой привычного мира скрывается нечто совершенно иное, нечеловеческое, древнее и бесконечно более реальное, чем наша повседневность. Эксперимент доктора Раймонда — не просто медицинский или магический, это философский акт, вскрывающий ту самую «вуаль», за которой, по мысли Мейчена, лежит подлинная реальность — мир, населённый силами, для которых человеческая душа — всего лишь удобная оболочка.
Вдохновение он черпал из двух источников, на первый взгляд несовместимых: из современной ему неврологии — он внимательно следил за опытами с мозгом, описанными в тогдашней научной прессе, — и из древнего языческого культа Пана, бога природы, сексуальности и того самого панического (отсюда и слово) ужаса. Соединение этих двух миров, лаборатории и леса, даёт поразительный эффект: ужас почти всегда остаётся за кадром, он живёт в намёках, в обрывках фраз, в выражениях лиц. Читатель вместе с героями лишь краем глаза видит то, что не должно быть увидено, — и этого достаточно, чтобы душа содрогнулась.
Это ещё и повесть о пределах человеческого познания, о зыбкой для конца XIX века границе между наукой и безумием, знанием и разрушением. Доктор Раймонд — фигура трагическая: он открывает истину, но расплачивается за это не только своей жизнью, но и судьбой близких. Как и многие викторианские интеллектуалы, он верит, что знание — сила, и не подозревает, что иное знание несёт не освобождение, а гибель.
Наконец, это одна из самых сильных историй о женском начале в английской литературе. Елена Воган — не просто «фатальная женщина», а воплощение архаической, дочеловеческой силы, которая не подчиняется ни морали, ни каким бы то ни было социальным нормам. Примечательно, что сам Мейчен был человеком глубоко религиозным, — и тем не менее создал образ, в котором мистический страх перед женской природой достигает почти мифологического звучания.
Перед вами — новый перевод повести, выполненный с установкой на то, чтобы передать читателю не только смысл, но и ту особую, тревожную атмосферу, которую Мейчен создавал с помощью сложного синтаксиса, медленного ритма и точных, почти хирургических деталей. Старая переводческая традиция часто сглаживала углы мейченовской прозы, делала её более «литературной» и менее резкой. Мы постарались вернуть тексту его первоначальную остроту и свежесть, приблизив его к современному русскому читателю без ущерба для эпохи и авторского стиля.
«Великий бог Пан» — книга, которую невозможно забыть. Она не столько рассказывает историю, сколько оставляет в сознании пустоту, которую ничем не заполнить, — такую же, как та бездна, что зияет в финале. Если вы готовы заглянуть туда, куда не смотрит никто, — открывайте эту повесть. Но помните: Пан не умер. Он только спит.
АРТУР МЕЙЧЕН
ВЕЛИКИЙ БОГ ПАН
IЭКСПЕРИМЕНТ
— Рад, что вы пришли, Кларк, очень рад. Не был уверен, что вы сможете выкроить время.
— Мне удалось вырваться на несколько дней; сейчас работы немного. Но у вас нет сомнений, Раймонд? Это абсолютно безопасно?
Двое мужчин медленно прохаживались по террасе перед домом доктора Раймонда. Солнце ещё висело над западной грядой, но свет его уже поблёк до тусклого красного свечения, не отбрасывавшего теней; воздух застыл в безмолвии. С холма, поросшего лесом, тянуло сладковатым дыханием, и время от времени оттуда доносилось мягкое воркование лесных голубей. Внизу, в широкой красивой долине, река петляла между одинокими холмами; когда же солнце замедлило свой бег и стало клониться к закату, над грядами поднялся лёгкий туман, ослепительно-белый. Доктор Раймонд резко повернулся к другу.
— Безопасно? Разумеется. Сама операция проста; любой хирург с ней справится.
— А на других стадиях нет риска?
— Никакого, абсолютно никакой физической опасности, даю слово. Вы всегда мнительны, Кларк, всегда; но вы знаете мою работу. Последние двадцать лет я посвятил трансцендентальной медицине. Меня называли шарлатаном и обманщиком, но всё это время я знал, что иду верным путём. Пять лет назад я достиг цели, и с тех пор каждый день был лишь подготовкой к тому, что мы сделаем сегодня ночью.
— Мне хотелось бы верить, что это правда. — Кларк нахмурился и с сомнением посмотрел на доктора. — Вы совершенно уверены, Раймонд, что ваша теория — не фантасмагория? Великолепное видение, спору нет, но лишь видение?
Доктор Раймонд остановился и резко обернулся. Это был худощавый мужчина средних лет с бледным желтоватым лицом, но, отвечая Кларку, он вдруг зарделся.
— Оглянитесь, Кларк. Вы видите гору и холмы, гряду за грядой, словно морские валы; вы видите леса и сады, поля спелой пшеницы и луга, сбегающие к тростниковым зарослям у реки. Вы видите меня, стоящего рядом, и слышите мой голос; но я говорю вам, что все эти вещи — от звезды, что только что зажглась в небе, до твёрдой земли под ногами — всё это лишь сны и тени; тени, скрывающие от нас настоящий мир. Настоящий мир существует, он за этим обманом, за этим видением, за всеми этими «охотничьими бегами в Аррасе, снами наяву» — за ними всеми, как за вуалью. Не знаю, удавалось ли кому приподнять эту вуаль; но я знаю, Кларк, что сегодня ночью мы увидим, как она приподнимется перед глазами другого человека. Можете считать это бредом; возможно, это странно, но это истина — и древние знали, что значит приподнять вуаль. Они называли это — узреть бога Пана.
Кларк вздрогнул; белый туман, поднимавшийся над рекой, был холоден.
— Это воистину удивительно, — сказал он. — Мы стоим на пороге странного мира, Раймонд, если то, что вы говорите, — правда. Полагаю, нож необходим?
— Да; небольшое повреждение серого вещества, и всё; микроскопическая перестановка клеток, которую не заметили бы девяносто девять специалистов из ста. Не буду утомлять вас подробностями, Кларк; я мог бы выдать вам массу технических деталей, которые звучали бы внушительно и оставили бы вас в таком же неведении. Но, возможно, вы читали в газетах, что в физиологии мозга за последнее время сделаны огромные шаги. На днях я видел заметку о теории Дигби и открытиях Брауна Фабера. Теории и открытия! Там, где они сейчас, я стоял пятнадцать лет назад, и, поверьте, последние пятнадцать лет я не топтался на месте. Достаточно сказать, что пять лет назад я сделал открытие, о котором упомянул, — когда сказал, что десять лет назад достиг цели. После многих лет труда, после многих лет борьбы и ощупью во тьме, после дней и ночей разочарований, а иногда и отчаяния, когда я временами холодел при мысли, что, возможно, другие ищут то же, что и я, — наконец, после столь долгого времени, внезапная радость пронзила мою душу, и я понял, что путь окончен. То, что казалось тогда и кажется до сих пор случайностью — подсказка мимолётной праздной мысли, развитая по знакомым тропам, которые я проторил уже сотню раз, — великая истина открылась мне, и я увидел, очерченную линиями света, целую вселенную: неизведанную сферу, континенты и острова, и великие океаны, по которым не плавал ни один корабль — насколько я верю — с тех пор, как человек впервые поднял глаза и увидел солнце, и звёзды небесные, и тихую землю внизу. Вы сочтёте это высокопарными словами, Кларк, но трудно говорить без образов. И всё же; не знаю, нельзя ли то, на что я намекаю, изложить просто и ясно. К примеру, наш мир ныне плотно опоясан телеграфными проводами и кабелями; мысль — со скоростью, почти равной скорости мысли, — вспыхивает от восхода до заката, от севера до юга, через моря и пустыни. Предположим, какой-нибудь современный электрик внезапно осознал бы, что он и его коллеги всего лишь играли в камешки, принимая их за основания мира; предположим, он увидел бы, как бескрайний простор открыт для тока, и слова людей летят к солнцу и дальше, в иные системы, и голоса говорящих эхом звучат в пустой бездне, что ограничивает нашу мысль. Это довольно точное подобие того, что сделал я; теперь вы можете немного понять, что я чувствовал, стоя здесь однажды вечером; это был летний вечер, долина выглядела почти так же, как сейчас; я стоял здесь и видел перед собой невыразимую, немыслимую пропасть, что зияет между двумя мирами — миром материи и миром духа; я видел великую пустую глубину, тускло простиравшуюся предо мной, и в то мгновение мост света перекинулся от земли к неведомому берегу, и бездна была пересечена. Можете заглянуть в книгу Брауна Фабера, если хотите, и обнаружите, что учёные мужи до сих пор не могут ни объяснить присутствие, ни определить назначение одной группы нервных клеток в мозгу. Эта группа — пустошь, отданная на откуп фантастическим теориям. Я, в отличие от Брауна Фабера и прочих специалистов, прекрасно знаю, для чего служат эти центры во всей общей схеме. Прикосновением я могу привести их в действие; прикосновением, говорю я, я могу высвободить ток; прикосновением я могу завершить сообщение между этим миром чувств и — мы закончим предложение позже. Да, нож необходим; но подумайте, чего достигнет этот нож. Он сокрушит твёрдую стену чувств, и, вероятно, впервые с сотворения человека дух воззрит на мир духов. Кларк, Мэри узрит бога Пана!