Артур Мэйчен – Валлийский рассказ (страница 23)

Про Вила Флегонса ходили россказни, будто он так умело обращался с собаками, что мог погладить самую свирепую стоило ему немного с ней поговорить; так он выиграл не один раз пари, причем собаки его никогда не кусали. Однако теперь, чем дольше он говорил, тем злее становился одичавший пес, отвечая рычанием на самые нежные слова. И когда в конце концов Флегонс очень осторожно протянул руку, пес метнулся вперед, словно лопнувшая пружина, изо всех сил цапнул его за руку и перемахнул через него. Борзая с силой навалилась на дверь, защелка отлетела, а сама она вихрем понеслась в горы.

Утром следующего дня хирург наложил Вилу три шва на тыльную сторону ладони; старый доктор присовокупил к этому строгие наставления на будущее. Слух о ночном происшествии стал всеобщим достоянием в долине.

После всего сказанного не покажется удивительным, что Вил сильно озлился на одичавшего пса; чего же еще было ожидать! Если кто-либо упоминал при Виле о борзой, он начинал ругаться последними словами. Послушать его, так выходило, что пес был никудышный, никакой не бегун, и вообще ничего в нем не было примечательного, просто на вид заметнее других.

Но однажды утром несколько недель спустя Флегонс ввалился в бар к Файнону в отличнейшем расположении духа. Анни должна была скоро ощениться, и Флегонс доподлинно знал, от кого будут щенки. Теперь не имело ни малейшего значения то, что он не поймал одичавшую борзую. И все прошлые неприятности были делом пустячным. Подумаешь, искалеченная рука и в придачу три недели вынужденного отсутствия на работе. Зато у Анни будут щенки, отцом которых был одичавший пес. И Флегонс не будет Флегонсом, если эти щенки не превратятся в самых быстроногих тварей о четырех лапах, в противном случае он клянется, что станет разводить кроликов.

Накануне появления на свет щенят Флегонс ходил в приподнятом настроении. Он заранее придумал для них несколько звучных имен вроде Коричневая Молния и Потомок Чемпиона и даже начал сооружать небольшой загон, где намеревался содержать будущих медалистов. Но, проснувшись однажды утром, он обнаружил, что знаменитая Анни принесла обыкновенных дворняжек, в которых самым непостижимым образом сочетались признаки представителей разных пород. Почти все они были похожи на терьера Дея Бананы.

После этого происшествия только один человек осмелился упомянуть при Виле Флегонсе про одичавшую борзую; но он был пришлым и никто не посвятил его в это дело.

Джордж Эварт Эванс

Пожитки

Спустя месяц после того, как умер мой отец, наш магазин был продан в счет уплаты долгов. Расходы нашей большой семьи, а также забастовки на шахтах привели наше бакалейное предприятие в полнейший упадок, так что после смерти отца оно тихо и незаметно скончалось. От всего нашего имущества после распродажи остались только коренастый пони да тележка. С пони моя мать не желала расставаться и клялась, что он принадлежит ей и записан на ее имя; но, будь даже это правдой, с молотка все равно пошел бы и пони, кабы она не потолковала крайне решительно с аукционистом, здоровенным малым с гладким лицом цвета дорогостоящего виски. Тележка осталась на прежнем месте, поскольку проку от нее не было. Мама не отходила также от старинного фортепьяно, передняя доска которого была затянута плиссированным шелком. Аукционист повертелся было возле инструмента, бормоча под нос, что за него можно бы выручить фунт-другой и что по закону он должен быть включен в торги вкупе с другими вещами, но мама и здесь не отступилась.

Дик —  так звали низкорослую лошадку — жил с нами почти двадцать лет, и никто из нас не помышлял с ним расставаться. Он был членом нашей семьи. Кроме того, он был не просто пони, но лошадью благородных кровей. Мой дядя занимался разведением «кобов», коренастых валлийских лошадок для верховой езды, и Дик был их отпрыском. Когда он был помоложе, то, бывало, вез тележку с бакалейными товарами с таким видом, будто оказывал нам величайшую честь. Но подобная жизнь его вполне устраивала: он мог останавливаться где угодно и даже сам ждал момента, когда эти скромные, но желанные удовольствия окончатся или на него вскочит наш Том, чтобы прокатиться. Тогда можно было видеть его резво скачущим и гарцующим, как и подобало лошади, чьи двоюродные братья и сестры принимали участие в сражениях двух войн. Рост его не превышал ста тридцати сантиметров, и он многое умел делать, только что не говорил; а поскольку он усердно кивал головой, можно было предположить, что он настойчиво старался преуспеть и в этом.

Но перед самыми торгами, когда мама сказала, что намерена оставить пони себе, положение было несколько иным. Мой старший брат Том пытался урезонить мать.

— Что ты собираешься с ним делать, мама?— спросил он.

—  А что я должна с ним делать? Пусть себе отдыхает! Он уже свое отработал. Кроме того, все вы скоро вырастете, разъедетесь кто куда, переженитесь, уйдете из дома. А старый пони останется — и мне не будет так одиноко.

 — Не говори глупостей, мама!— упрекнул ее Том. — Кто собирается тебя покидать?

 — Словом, я оставляю пони себе,— упрямо повторила мать,— а также фортепьяно. У Гомера — талант, так что этот старинный инструмент нам еще послужит.

Через некоторое время после распродажи Том снова попытался образумить мать. Пони томился в конюшне в полном безделье, и лишь изредка мы с Гомером удовольствия ради совершали прогулку в тарахтящей тележке.

—  Придется нам продать Дика,— сказал однажды Том, вернувшись домой из шахты, куда он только что устроился работать.— Мы не можем себе позволить его содержать, мама. У нас нет денег.

Мать склонилась над штопкой; очки съехали на нос.

Тогда заговорил наш Гомер:

— Про Дика спрашивал старьевщик Дандо Хэмер. Его осел совсем уже выдохся.

Но Гомер тут же пожалел о том, что раскрыл рот, ведь ему, как и мне, очень не хотелось расставаться с пони.

 — Дандо Хэмер, говоришь?— переспросила мать, распрямляя спину.— Нашли кому сбыть пони! Он либо загоняет Дика до смерти, либо заморозит на привязи возле этой вонючей пивнушки «Борзая», где обычно напивается. А когда от Дика останутся кожа да кости, он тут же сплавит его на живодерню.

— Послушай, мама,— убеждал ее Том,— а почему бы нам не потолковать с Дандо Хэмером? Я приглашу его к нам, и, если он предложит приличную цену, пусть берет пони. Лучше продать его Хэмеру — по крайней мере, он будет у нас на глазах, а то попадет неизвестно к кому, бог весть куда, тут уж с него живо спустят шкуру.— Помолчав, он негромко добавил— Не забывайте, сколько овса для него придется купить. Он уже почти прикончил то, что оставалось в ларе.

Доводы Тома были очевидны, однако мать еще долго размышляла, прежде чем сказать последнее слово. Наконец она отложила штопку в сторону.

 — Ладно, Том, тебе виднее,— начала она, не поднимая головы.— Пожалуй, стоит повидаться и потолковать с этим Дандо. Я пошлю Гомера или Вилли, чтобы пригласить его к нам. И все же хочется, чтобы ты понял: без пони наша семья не будет прежней; это все равно что потерять ребенка.— И тут же упрямо добавила:— Но что бы ты ни говорил, с фортепьяно я не расстанусь. Я уберегла его от распродажи и сохраню, даже если в нашем доме не останется никакой другой мебели!

На следующее утро я отправился к старьевщику Дандо; так был сделан первый шаг к тому, чтобы продать пони. Я чувствовал, как между мной и прошлым вырастает глухая стена. А в этом прошлом не было дня, когда из конюшни не доносилось бы удивительно успокаивающего постукивания копыт нашего пони о булыжники в стойле; да разве можно было забыть, как он тыкался носом или в шутку прихватывал руку зубами, когда ему чего-то хотелось, а мы не торопились давать. Не забыть мне и тех дней, когда я был еще совсем юн, а дела нашего предприятия развивались стремительно, словно степной пожар; тогда-то наш Дик, украшенный розочками и ленточками, так высоко подбрасывал ноги на скаку, что его впору было принять за победителя рысистых испытаний. В то время мы, бывало, последним отвозили заказ в дом, расположенный на самом верхнем краю селения, на полпути к вершине крутого холма; затем Том усаживался на перевернутый ящик из-под сахара, отпускал вожжи и говорил только: «Домой, Дик!» — и старый пони устремлялся вперед, словно новорожденный — на свет божий; шея его была изогнута дугой, суставы ног работали, словно поршни, а наша тележка обретала сходство с летящей колесницей. И вот теперь, с тяжелым сердцем, я едва плелся к старьевщику; мне, как и матери, не хотелось продавать пони. Но я не мог не признать, что здравый смысл был на стороне Тома.

Дандо жил бобылем в старом каменном доме, в низине, у реки, на самом краю селения. Когда он, услышав мой стук, открыл дверь, я впервые увидел его без кепки — волосы на голове старьевщика были всклокочены и спутаны, словно нутро старого матраса. Глаза его были похожи на красноватые сливы.

 — Мама хочет, чтобы вы пришли взглянуть на нашего пони,— сказал я.

Прежде чем заговорить, Дандо беззвучно пошевелил губами. Мальчишки рассказывали, что старьевщик малость свихнулся: в обмен на старье он давал шары и бумажные вертушки. Однако в то утро все указывало на то, что Дандо довольно неплохо шевелил мозгами.