Артур Мэйчен – Смятение (страница 16)

«В маленьком городке близ деревни Кэрмен есть музей, где хранятся почти все римские древности, которые находили в этих местах в разные времена. На следующий день после моего прибытия в Кэрмен я пешком отправился в вышеупомянутый городок и не мог упустить возможности посетить музей. После того как я осмотрел выставленные на обозрение каменные скульптуры, гробы, кольца, монеты и фрагменты мозаичных мостовых, мне показали небольшую квадратную колонну из белого камня, найденную в лесу (том самом, о котором я писал выше) совсем недавно и, как выяснилось, на том самом месте, где расширяется римская дорога. Сбоку на колонне виднелась надпись, которую я переписал себе. Некоторые буквы со временем стерлись, но думаю, мне верно удалось восстановить смысл. Вот эта надпись:

Что значит:

„Эта колонна воздвигнута Великому богу Ноденсу (богу Великой Глубины или Бездны) Флавием Сенилием по случаю свадьбы, которую он созерцал в тени“.

Хранитель музея сообщил мне, что местные антиквары были весьма озадачены, но не надписью и не сложностью ее перевода, а самим ритуалом или обрядом, который упоминался в ней».

«…Итак, мой дорогой Кларк, что касается вашего сообщения о Хелен Воэн, смерть которой вы, по вашим словам, наблюдали при обстоятельствах крайне ужасных и практически невероятных. Ваш отчет меня заинтересовал, однако из того, что вы рассказали, большая часть (не все) была мне уже известна. Я прекрасно понимаю, почему вы заметили странное сходство портрета с лицом Хелен: ранее вы видели ее мать. Помните ту тихую летнюю ночь много лет назад, когда я рассказывал вам о мире, сокрытом в тени, и о боге Пане? Помните Мэри? Она и стала матерью Хелен Воэн, родившейся спустя девять месяцев после той ночи.

Мэри так и не пришла в рассудок. Она все это время пролежала в постели, такая, какой вы видели ее в последний раз, а спустя несколько дней после родов умерла. Любопытно, что лишь на смертном одре она узнала меня; я стоял у изголовья, и на мгновение в ее глазах мелькнуло прежнее выражение, а затем она содрогнулась всем телом, застонала и умерла. Той ночью, при вас, я совершил ужасный поступок: я силой распахнул дверь в царство жизни, не зная и не заботясь о том, что может выйти оттуда или войти туда. Помнится, тогда вы обвинили меня, довольно резко и вполне справедливо, в том, что я своим глупым экспериментом, основанным на абсурдной теории, уничтожил рассудок живого человека. Я заслуживал вашего порицания, вот только теория моя вовсе не была абсурдной. Мэри действительно увидела то, что я предполагал, однако я забыл, что ни один человек не может смотреть на такие вещи и оставаться безнаказанным. Я также забыл, что сквозь распахнутую таким образом дверь в царство жизни, уже упомянутую мной, может просочиться то, чему в нашем мире нет имени, и что человеческая плоть может стать сосудом для ужаса, который никто не осмелится выразить словами. Я играл с силами, которых сам не понимал, и вы видели, чем все это закончилось. Хелен Воэн поступила правильно, когда накинула петлю себе на шею и убила себя, хотя смерть ее была ужасной. Почерневшее лицо, омерзительная масса, которая плавилась в постели на ваших глазах, меняющаяся от женщины к мужчине, от мужчины к зверю, а от зверя к тварям еще хуже, – все эти необъяснимые кошмары, свидетелем которым вы стали, не очень удивляют меня. То, что, по вашим словам, заметил приглашенный вами доктор и при виде чего он содрогнулся, я заметил уже давно; я понял, что натворил, в тот миг, когда дитя появилось на свет, а к тому моменту, когда девочке исполнилось пять, я уже не раз и не два заставал ее играющей с другом – сами понимаете, какого рода. Этот воплощенный ужас стал для меня ежедневной реальностью, и спустя несколько лет, когда чаша моего терпения переполнилась, я отослал Хелен Воэн из дома. Теперь вы знаете, чего испугался в лесу тот мальчик. Все прочие события, связанные с этой противоестественной историей, включая то, что рассказали мне вы, узнав, в свою очередь, от вашего друга, время от времени теми или иными способами доходили до моих ушей, практически все до последней главы. И теперь Хелен воссоединилась со своими спутниками…»

Примечание. Хелен Воэн родилась 5 августа 1865 года в Ред-Хаус, Бреконшир, и умерла 25 июля 1888 года в своем доме, расположенном на улице, именуемой в этой истории Эшли-стрит, что неподалеку от Пикадилли.

Три самозванца[16]

Пролог

– Так что же, мистер Джозеф Уолтерс останется здесь на ночь? – спросил опрятный, гладко выбритый джентльмен у своего спутника, человека не самой приятной наружности, избравшего для своих рыжих усов такую форму, что они плавно переходили в пару коротких бакенбард на подбородке.

Двое мужчин стояли в холле возле выхода, глядя друг на друга со злобной ухмылкой; наконец, по лестнице вниз проворно сбежала девушка. Она была довольно молода, с лицом скорее причудливым и оригинальным, нежели красивым, и сияющими ореховыми глазами. В одной руке она держала аккуратный бумажный сверток. Девушка присоединилась к друзьям, и все трое рассмеялись.

– Дверь не запирай, – сказал опрятный мужчина другому, когда они выходили на улицу. – Да, чтоб… – Он грязно выругался. – Оставим ее приоткрытой. Наверное, он будет не против, если кто-нибудь заглянет к нему в гости, если ты понимаешь, о чем я.

Другой поглядел на него с опаской.

– А не слишком ли это рискованно, Дэвис? – усомнился он, задержав ладонь на проржавелом дверном кольце. – Вряд ли Липсиусу это понравится. Как ты думаешь, Хелен?

– Я согласна с Дэвисом. Дэвис – творческая личность, а ты, Ричмонд, посредственность, да к тому же еще и трусоват. Не закрывай дверь. Как же все-таки жаль, что Липсиусу пришлось уйти! Он бы знатно повеселился.

– Да, – отозвался опрятный мистер Дэвис, – вызов на запад дался доктору очень тяжело.

Втроем они вышли на улицу, оставив потрескавшуюся и облупившуюся от сырости и мороза входную дверь приоткрытой, и на мгновение остановились под полуразрушенным козырьком на крыльце.

– Что ж, – сказала девушка после непродолжительной паузы, – дело сделано. Больше мне не придется преследовать молодого человека в очках.

– Мы перед тобой в неоплатном долгу, – вежливо отозвался мистер Дэвис. – Доктор сказал то же самое, прежде чем уйти. Но не пора ли нам всем сказать несколько прощальных слов? Что касается меня, то я предлагаю попрощаться здесь, перед этой живописной, но заплесневелой обителью, с моим другом мистером Бёртоном, торговцем старинными и любопытными вещицами. – С этими словами мужчина приподнял шляпу и театрально поклонился.

– А я, – подхватил Ричмонд, – хочу проститься с мистером Уилкинсом, личным секретарем, чье общество, должен признаться, стало в последнее время слегка утомительным.

– Прощайте, мисс Лалли и мисс Лестер, – сказала девушка и сделала изящный реверанс. – Прощай, оккультное приключение; фарс окончен.

Как и мистер Дэвис, она явно была преисполнена мрачного удовольствия, Ричмонд же нервно пощипывал бакенбарды.

– Меня бросает в дрожь, – сказал он. – В Штатах я видал вещи и похуже, но от этих его шумных рыданий меня затошнило. Вдобавок этот запах… Хотя мой желудок никогда не отличался крепостью.

Трое друзей отошли от двери и принялись медленно расхаживать взад и вперед по гравийной дорожке, когда-то ухоженной, но ныне покрытой зеленой мясистой порослью мха. Стоял погожий осенний вечер, мягкие солнечные лучи слегка подсвечивали пожелтевшие стены ветхого заброшенного дома, подчеркивая поразившие их очаги гангренозного разложения, разводы, черные дождевые потеки вдоль прохудившихся труб, шероховатые пятна в тех местах, где под облупившейся штукатуркой проглядывала обнаженная кирпичная кладка, зеленые слезы иссохшего бобовника у крыльца и шероховатые отметины возле самой земли, там, где испорченная глиняная штукатурка встречалась с обшарпанным фундаментом. Центральная часть этого диковинного старинного дома была построена по меньшей мере две сотни лет назад, на черепичной крыше громоздились мансардные окна, а по бокам были пристроены два георгианских крыла; эркерные окна перенесли на нижний этаж, а два больших купола, когда-то ярко-зеленые, со временем стали серыми и безликими. На дорожке лежали разбитые цветочные вазы, и над маслянистыми черепками стелился густой туман; от запущенных кустарников, переросших, спутавшихся и потерявших форму, веяло сыростью и угрозой, и в целом заброшенный особняк окружала атмосфера, навевающая мысли о разрытой могиле. Трое друзей окинули мрачными взглядами лужайку и цветочные клумбы, покрытые густыми зарослями сорняков и крапивы, и удручающий водоем в окружении сорных трав. Там над зеленой маслянистой пеной, которая заняла место, принадлежавшее в давние времена цветущим водяным лилиям, на камнях возвышался ржавый Тритон, извлекая погребальную музыку из разбитого рожка; а вдалеке, за затонувшей изгородью, за далекими лугами, сквозь стволы вязов пробивалось красное сияние медленно сползающего к горизонту солнца.

Ричмонд поежился и топнул ногой.

– Лучше бы нам уходить как можно скорее, – сказал он. – Больше тут делать нечего.

– Нет, – возразил Дэвис. – Наконец-то все кончено. Одно время мне казалось, что мы никогда не достанем этого джентльмена в очках. Он был умным малым, но Господи боже! В конце концов дал слабину. Говорю тебе, когда я подошел к нему в баре и прикоснулся к его плечу, он побелел от ужаса. Но куда же он мог его спрятать? Мы же все видели, что при нем ничего не было.