Артур Мэйчен – Дом душ (страница 77)

– Думаю, очень скоро вся история сильно прояснится для нас обоих, но не уверен, что вам понравится услышанное.

Дайсон снова раскурил трубку и откинулся на спинку кресла, но не расслабился, а устремил внимательный взгляд на улицу. После довольно продолжительной паузы он испугал Филлипса громким вздохом облегчения, когда поднялся со стула у окна и начал расхаживать по комнате.

– На сегодня все, – сказал он. – И действительно, такой труд утомляет.

Заинтригованный, Филлипс окинул улицу взглядом. Вечерело, и поскольку фонари еще не зажгли, громада Музея постепенно утрачивала четкость очертаний; на тротуарах, тем не менее, было многолюдно и шумно. Художник с противоположной стороны улицы собирал свои принадлежности и размазывал яркие рисунки, и где-то ниже с лязгом закрылись ставни. Филлипс не видел ничего, что объяснило бы внезапный отказ мистера Дайсона от своей роли наблюдателя, и все эти коварные загадки начали раздражать этнолога.

– Знаете, Филлипс, – сказал Дайсон, непринужденно расхаживая по комнате, – расскажу вам, как я работаю. Я придерживаюсь теории невероятности. Теория вам неизвестна? Я объясню. Предположим, я стою на ступенях собора Святого Павла и высматриваю проходящего мимо слепца, который к тому же хром на левую ногу: представляется крайне маловероятным, что я увижу такого человека, прождав час. Если я подожду два часа, степень невероятности уменьшится, но все равно будет значительной, да и наблюдение в течение целого дня не слишком увеличит надежды на успех. Но предположим, я буду занимать один и тот же наблюдательный пост день за днем, неделю за неделей – вам не кажется, что в этом случае невероятность будет постоянно уменьшаться, ослабевать день ото дня? Вы же видите, что две непараллельные линии постепенно сближаются, стремясь к точке пересечения, пока, наконец, они и впрямь не пересекутся, тем самым аннулировав невероятность? Так я и обнаружил черную табличку: действовал в соответствии с теорией невероятности. Это единственный известный мне научный принцип, позволяющий отыскать незнакомца среди пяти миллионов человек.

– Вы рассчитываете при помощи этого способа найти того, кто поможет ее истолковать?

– Конечно.

– И убийцу сэра Томаса Вивиана тоже?

– Да, я рассчитываю схватить человека, причастного к смерти сэра Томаса Вивиана, точно таким же образом.

Остаток вечера после ухода Филлипса Дайсон посвятил неторопливым прогулкам, а глубокой ночью вернулся к своим литературным трудам – продолжил преследовать фразу, как он это называл. Следующим утром он вновь занял сторожевой пост у окна. Еду ему приносили прямо к столу, и он ее поглощал, не отрывая глаз от улицы. Время от времени поневоле устраивая кратчайшие перерывы, литератор продолжал наблюдения весь день и счел возможным покинуть пост лишь с наступлением сумерек, незадолго до того, как во тьме вспыхнули звезды газовых фонарей, ставни опустились, а уличный рисовальщик безжалостно уничтожил все, что успел сотворить. Дайсон раз за разом возобновлял свое неустанное бдение, пока домовладелица не пришла в замешательство и ужас от такого бесплодного упрямства.

И вот однажды вечером, когда игра света и тени только начиналась, а под чистыми, безоблачными небесами все выглядело отчетливым и сияющим, настал долгожданный момент. Мужчина средних лет, бородатый и сутулый, с проседью на висках, медленно шел по северной стороне Грейт-Рассел-стрит, приближаясь с восточного конца. Проходя мимо музея, он бросил взгляд на здание, вследствие чего поневоле увидел труды рисовальщика и его самого, сидящего рядом со шляпой в руке. Бородатый незнакомец на мгновение замер, слегка покачиваясь взад-вперед, словно в раздумьях, и Дайсон увидел, как его кулаки крепко сжались, спина задрожала, а видимая сторона лица исказилась от неописуемых мук приближающегося эпилептического припадка. Дайсон вытащил из кармана шапку, рывком распахнул дверь и ринулся вниз по лестнице.

Когда он выскочил наружу, сильно взволнованный бородач развернулся и, не обращая внимания на прохожих, как безумный помчался к Блумсбери-сквер, в противоположном направлении относительно прежнего курса.

Мистер Дайсон подошел к уличному рисовальщику, дал ему немного денег и тихо проговорил:

– Можете больше это не рисовать.

Затем литератор тоже повернулся и зашагал по улице в другую сторону. Таким образом, расстояние между ним и человеком со склоненной головой неуклонно увеличивалось.

История сокровищницы

– Есть много причин, по которым я предпочел устроить эту встречу у вас дома, а не у себя. В основном, вероятно, я подумал, что этот человек почувствует себя более непринужденно на нейтральной территории.

– Честно говоря, Дайсон, – признался Филлипс, – я испытываю нетерпение и неловкость разом. Вы знаете мою позицию: суровые факты; материализм, если хотите, в его самой грубой форме. Но что-то во всей этой истории с Вивианом вызывает у меня некоторое беспокойство. Как же вам удалось уговорить этого человека прийти?

– У него преувеличенное мнение о том, на что я способен. Помните мой рассказ о доктрине невероятности? Когда она действительно срабатывает, результаты кажутся поразительными человеку, не посвященному в тайну. Часы пробили восемь, не так ли? А вот и дверной звонок.

Они услышали шаги на лестнице. Вскоре дверь открылась, и в комнату вошел мужчина средних лет, понурый, бородатый и с седыми висками. Филлипс взглянул на его лицо и увидел гримасу ужаса.

– Добро пожаловать, мистер Селби, – сказал Дайсон. – Это мистер Филлипс, мой близкий друг, – нынче вечером мы у него в гостях. Вам что-нибудь нужно? Что ж, давайте выслушаем вашу историю – я уверен, она весьма необычна.

Мужчина заговорил глухим и немного дрожащим голосом, вперив взгляд в пустоту, как будто видя там нечто ужасное и понимая, что это зрелище будет сопровождать его днем и ночью до последнего вздоха.

– Уверен, вы простите, если я обойдусь без вступления, – начал он. – То, что я должен поведать, лучше рассказывать быстро. Итак, я родился в отдаленной части западной Англии, где сами очертания лесов и холмов, а также извилистые ручьи в долинах подталкивают человека с развитым воображением к мыслям о мистическом. Когда я был ребенком, меня окружали высокие, округлые холмы, дремучие леса и укромные долины, их изобилие порождало многочисленные грёзы, весьма далекие от пределов здравого смысла, а когда я стал старше и начал изучать отцовские книги, инстинкт повел меня, словно пчелу, ко всему, что могло напитать эти фантазии. Таким образом, совокупность архаичных и загадочных книг, а также безумные легенды, в которые по-прежнему тайком верили старики, подвели меня к твердому убеждению в существовании сокровища, некоего тайника давным-давно вымершей расы, который по-прежнему пребывал где-то под холмами, и я мог думать лишь о том, как обнаружить эти груды золота – мнилось мне, они лежат в считанных футах под зеленым дерном. К одному месту меня особенно тянуло, будто колдовством: это был курган, куполообразная гробница забытого народа, венчающая гребень могучего горного хребта; и я часто задерживался там летними вечерами, сидел на известняковой глыбе на вершине и глядел на желтые морские просторы и далекое побережье Девоншира. Как-то раз я небрежно ковырял наконечником трости мох и лишайник, толстым слоем покрывшие камень, и мой взгляд привлек узор под зеленью: изогнутая линия и отметины, совсем не похожие на творение природы. Сперва я подумал, что наткнулся на редкое ископаемое, достал нож и принялся соскребать мох, обнажив в конце концов квадратный фут. Затем увидел два символа, которые меня поразили: во-первых, изображение кулака с большим пальцем, просунутым между указательным и средним, обращенное вниз; под ним на твердой скале был с исключительной точностью вырезан завиток, а может, спираль. «Вот же он, – сказал я себе, – ключ к великой тайне», а потом похолодел, вспомнив, как заезжие антиквары изрыли курган вдоль и поперек, но, к собственному изумлению, не обнаружили внутри даже наконечника стрелы. Следовательно, знак на известняковой скале не был связан с чем-то местным, и я решил продолжить поиски подальше от кургана. По чистой случайности я в некотором смысле преуспел в этом деле. Я шел мимо какого-то коттеджа и увидел детей, игравших на обочине дороги; один держал в руке некий предмет, а остальные разыгрывали одно из тех крайне замысловатых представлений, из которых состоит мистерия детской жизни. Предмет в руке малыша заинтересовал меня, и я попросил разрешения его осмотреть. Игрушка представляла собой продолговатую табличку из черного камня, на которой был вырезана указывающая вниз рука – в точности такая, как на скале, – а под ним на табличке были изображены завитки и спирали, исполненные, как мне показалось, с предельной скрупулезностью и изяществом. Я купил игрушку за пару шиллингов; хозяйка дома сказала мне, что штуковина валялась где-то годами; кажется, муж как-то раз нашел ее в ручье, что протекал перед домом; лето было весьма жаркое, русло почти пересохло, и он увидел черную табличку среди камней. В тот день я прошел вдоль ручья до истока – родника с холодной и прозрачной водой, бьющего в начале уединенной горной долины. Это было двадцать лет назад, а расшифровать таинственную надпись мне удалось лишь в августе прошлого года. Не стану беспокоить вас подробностями моей жизни, не относящимися к делу; скажу лишь, что мне пришлось, как и весьма многим, покинуть прежнее жилище и переехать в Лондон. Денег у меня было совсем мало, и я обрадовался, когда нашел дешевое жилье на убогой улочке неподалеку от Грейз-Инн-роуд. У покойного сэра Томаса Вивиана, в то время гораздо более бедного и несчастного, чем я сам, была мансарда в том же доме, спустя пару месяцев мы стали близкими друзьями, и я поделился с ним целью своей жизни. Сперва было весьма трудно убедить его, что я не посвящаю дни и ночи совершенно безнадежной, невыполнимой миссии; но когда это удалось, он взялся за поиски разгадки усерднее меня и весь сиял, думая о богатстве, которое станет наградой за изобретательность и терпение. Этот юноша мне очень понравился, и я сочувствовал его положению; он очень хотел стать практикующим врачом, но ему не хватало средств на оплату даже самой скромной пошлины[159], и довольно часто – не раз и не два – он оказывался на грани голодной смерти. Я добровольно и торжественно пообещал, что при любых обстоятельствах он получит часть моего несметного состояния, когда я таковое обрету, и это обещание оказалось мощным стимулом для человека, который всегда был беден и жаждал богатства и удовольствий с силой, мне неведомой. Он с жадным интересом взялся за решение задачи и применил весьма проницательный ум и безграничное терпение, разгадывая символы на табличке. Я, как и многие изобретательные молодые люди, увлекался каллиграфией, и придумал – точнее адаптировал – фантастический алфавит, которым иногда пользовался и который так понравился Вивиану, что он изо всех сил старался ему подражать. Мы условились, что ежели когда-нибудь расстанемся, и нам представится случай написать друг другу о деле, кое мы приняли так близко к сердцу, для этого пригодится измышленный мною причудливый алфавит, дополненный несложным способом шифровки. До той поры мы изнемогали в попытках проникнуть в суть тайны, и через пару лет я заметил, что Вивиану приключение слегка надоело; как-то вечером он с некоторым волнением заявил мне, что, по его мнению, мы оба тратим жизни на пустое и безнадежное занятие. Несколько месяцев спустя моему другу несказанно повезло: он получил внушительное наследство от престарелого и дальнего родственника, о самом существовании которого почти забыл; и с деньгами на банковском счету Вивиан мгновенно сделался для меня чужаком. Он сдал экзамены много лет назад и теперь решил поступить в больницу Святого Фомы, а мне сообщил, что намерен подыскать более удобное жилье. Когда мы прощались, я напомнил ему о данном мною обещании и торжественно подтвердил таковое; но Вивиан рассмеялся и поблагодарил меня со смесью жалости и презрения. Не стану углубляться в подробности своей тяжелой жизни, полной страданий, а также вдвойне одинокой; я не устал и не разуверился в конечном успехе, но каждый день трудился над расшифровкой таблички, только в сумерках выходя на ежедневную прогулку по Оксфорд-стрит, которая, вероятно, привлекала меня шумом, оживленностью и блеском фонарей.