Артур Мэйчен – Дом душ (страница 72)

Дайсон убедил умнейшего мистера Филлипса сопровождать его в одной из бесцельных прогулок, к которым сам весьма пристрастился. Начав из самого сердца Лондона, они направились на запад по мощеным улочкам и как раз покидали дальний пригород с его рядами домов из красного кирпича; вскоре недостроенная дорога закончилась, сменившись тихой тропой, и путники ступили под сень вязов. Желтый осенний солнечный свет, еще недавно озарявший безлюдную даль пригородной улицы, теперь просачивался сквозь кроны деревьев, от чего ковер из опавших листьев сиял, а лужи скопившейся дождевой воды поблескивали и переливались. На обширных пастбищах царили осенний покой и умиротворение в преддверии ветреной погоды, а вдали возлежал необъятный Лондон, прикрывшись вуалью из тумана; то и дело россыпью вспыхивали окна, на которые падали лучи, и мерцал высокий шпиль, а на раскинувшихся внизу улицах, остающихся в тени, бурлила жизнь. Дайсон и Филлипс молча шли мимо высоких живых изгородей, пока за поворотом не увидели полуразрушенные древние ворота, стоящие открытыми; на другом конце поросшей мхом подъездной дороги вырисовывались очертания особняка.

– Вот пример реликта, – сказал Дайсон. – Полагаю, ему немного осталось. Взгляните на эту изгородь из лавра, как же она отощала и одичала, внизу видны ее голые черные стволы; сам особняк, выкрашенный в желтый цвет, покрылся от сырости зелеными пятнами. Даже доска объявлений, сообщающая всем и каждому, что это место сдается в аренду, треснула и покосилась.

– Можем войти и осмотреться, – предложил Филлипс. – Не думаю, что там есть люди.

Они ступили на подъездную дорогу и неторопливо прошествовали к обломку былых времен. Особняк был большой и хаотичный, с изогнутыми крыльями по обе стороны, замысловатой крышей и пристройками, свидетельствующими о многочисленных переделках, осуществленных в разные периоды времени; у флигелей крыши были куполообразные, а сбоку от дома, как увидели визитеры, приблизившись, имелись еще конюшня, башенка с часами и колоколом, а также темные заросли угрюмых кедров. В этом пейзаже, полном характерных признаков распада, нашлось и контрастное пятно: солнце погружалось за горизонт позади рощицы вязов, от чего запад и юг были целиком охвачены пламенем; это зарево отражалось в верхних окнах особняка, и казалось, там смешиваются кровь и огонь. Перед желтым фасадом, испещренным, как подметил Дайсон, зелеными и черными гангренозными пятнами, простиралась некогда ухоженная лужайка, ныне безобразно заросшая: крапива, высокий щавель да прочие безыскусные сорняки соревновались друг с другом за место на бывших цветочных клумбах. Садовые вазы упали со своих постаментов, размещенных у тропинки, и разбились на осколки; повсюду – на самой лужайке, на дорожках – обильно распространился и размножился грибок, чье влажное слизистое тело выглядело россыпью гноящихся ран в самой земле. Посреди буйных сорняков высился заброшенный фонтан; его бордюр постепенно осыпался, превращаясь в пыль под воздействием процессов распада, а вода в чаше застоялась, и вместо цветущих лилий там простиралась зеленая пена; коррозия разъела бронзовую плоть стоявшего в самом центре Тритона с разбитой раковиной в руках.

– Здесь, – сказал Дайсон, – можно было бы произнести пафосную речь о разложении и смерти. Как будто сцену украсили символами распада; кедровый мрак и сумерки тяжело нависают над нами, и куда ни кинь взгляд, всюду бледность и сырость, даже воздух соответствует антуражу. Должен признаться, для меня этот заброшенный дом содержит тот же посыл, что и кладбище; я нахожу нечто возвышенное в одиноком Тритоне, застрявшем посреди водоема. Он – последний из богов; его все бросили, и вот он вспоминает плеск воды и сладость минувших дней.

– Мне чрезвычайно нравятся ваши размышления, – сказал Филлипс, – но осмелюсь заметить, что дверь не заперта.

– Тогда давайте войдем.

Через приоткрытую дверь они попали в заплесневелый холл и заглянули в помещение по соседству. Это была большая и длинная комната; дорогие узорчатые обои красного цвета сползали со стен целыми полосами, от сырости местами покрывшись черной плесенью; спустя столько лет древняя глина, смрадная сырая земля вновь поднялась, намереваясь расправиться со всеми результатами человеческого труда. На полу лежал толстый слой праха, а расписной потолок поблек, утратил яркие краски, и пятна сырости изуродовали резвящихся купидонов, словно кто-то перерисовал картину полностью. Амуры больше не гонялись притворно друг за другом, лишь делая вид, что хотят кого-то догнать и схватить за цветочную гирлянду; изображение казалось жестокой пародией на старый беспечный мир и его драгоценные условности, танец эротов превратился в Пляску смерти[151]; скопления черных пустул и опухших, гноящихся язв покрыли прекрасные конечности, на улыбчивых лицах проступили признаки разложения, а в волшебной крови кишели переносчики мерзкой заразы; притча о закваске в действии, и черви, пирующие в сердце розы.[152]

Странное дело, под расписным потолком, на фоне обветшалых стен, сиротливо стояли два старых стула – единственная мебель в этом пустынном месте. С высокой спинкой, изогнутыми подлокотниками и кривыми ножками, покрытые выцветшей позолотой и обитые потертым дамастом, они тоже были частью символического ряда и поразили Дайсона своей неожиданностью.

– Что это? – спросил он. – Кто сидел на этих стульях? Некто в персиковом атласе, с кружевными оборками и бриллиантовыми пряжками, весь в золоте, à conté fleurettes[153] своей спутнице? Филлипс, мы в другой эпохе. Жаль, нет табакерки, я бы вас угостил нюхательным табаком, но придется просто присесть и покурить обыкновенный. Дурацкая традиция, но я не педант.

Они сели на причудливые старые стулья и посмотрели сквозь тусклые и грязные окна на разрушенный газон, упавшие вазы и одинокого Тритона.

Вскоре Дайсон перестал подражать этикету восемнадцатого века; он больше не поправлял воображаемые кружева и не постукивал по призрачной табакерке.

– Глупая фантазия, – проговорил он наконец, – но мне все время кажется, что я слышу чей-то стон. Послушайте; нет, прямо сейчас я ничего не слышу. Вот он, опять! Филлипс, вы что-нибудь заметили?

– Нет, кажется, я ничего не слышал. Но верю, что такие старые места подобны выброшенным на берег ракушкам – вечно полнятся отголосками. Старые балки гниют по частям, прогибаются и стонут; воображаю, какой многоголосый хор просыпается здесь по ночам, когда напевы материи медленно преобразуются в нечто иное: голос червя, который наконец-то добрался до сердцевины дуба, голос камня, скрежещущего по другому камню, и голос неумолимого Времени.

Они застыли на старых стульях, и помрачнели, вдыхая затхлый древний воздух – воздух столетней давности.

– Мне не нравится это место, – сказал Филлипс после долгой паузы. – Тут стоит какой-то отвратительный, неприятный запах – как будто что-то горит.

– Вы правы, смердит. Интересно, чем. Вот! Вы слышали?

Приглушенный звук, полный бескрайней печали и муки, нарушил тишину, и двое мужчин со страхом посмотрели друг на друга; у обоих во взгляде промелькнули ужас и предчувствие неведомого.

– Пойдемте, – сказал Дайсон, – мы должны разобраться.

И они вышли в холл, где прислушались в тишине.

– Знаете, – сказал Филлипс, – можете счесть мои слова абсурдными, но мнится мне, это запах горящей плоти.

Они поднялись по тихо поскрипывающим ступеням, и смрад стал густым и невыносимым, от него перехватывало дыхание – казалось, двое вошли в склеп, где тошнотворный дух умирания вот-вот удавит их окончательно. Дверь в большую верхнюю комнату была открыта, и они переступили порог, прижимаясь друг к другу. Увиденное заставило их содрогнуться.

На полу лежал обнаженный мужчина, его руки и ноги были растянуты по сторонам и привязаны к колышкам, вбитым в доски. Его растерзали и изуродовали самым отвратительным образом, покрыв тело следами докрасна раскаленного железа, оставив от изначального облика опозоренные руины. В центре торса тлели угли; плоть была прожжена насквозь. Несчастный испустил дух, но черный дым его мучений еще не иссяк.

– Молодой человек в очках, – проговорил мистер Дайсон.

Красная рука

Проблема рыболовных крючков

– Не может быть никаких сомнений, – сказал мистер Филлипс, – моя теория верна; эти кусочки кремня – доисторические рыболовные крючки.

– Смею надеяться, вы понимаете, что штуковины почти наверняка подделаны совсем недавно с помощью дверного ключа.

– Чушь! – парировал Филлипс. – Дайсон, я испытываю определенное уважение к вашим литературным талантам, но ваши познания в этнологии незначительны, а то и вовсе отсутствуют. Эти рыболовные крючки соответствуют абсолютно всем критериям подлинности; они настоящие.

– Возможно, и все-таки, как только что было сказано, вы взялись за дело не с того конца. Вы пренебрегаете вероятностями, которые маячат на каждом углу и бросают вам вызов; вы решительно уклоняетесь от возможности встретить первобытного человека в этой загадочной городской круговерти и проводите утомительные часы в столь милом сердцу уединении на Ред-Лайон-сквер, возясь с осколками кремня, которые, как я уже сказал, почти наверняка представляют собой заурядные фальшивки.