Артур Мэйчен – Дом душ (страница 70)
Однажды Липсиус вызвал меня в свои покои и сообщил, что намерен поручить трудное дело. Он отпер ящик стола, достал лист с машинописным текстом и попросил ознакомиться с содержанием.
Я не увидел ни места, ни даты, ни подписи, лишь следующие сведения:
Когда я вернул доктору Липсиусу необычную депешу, он усмехнулся, увидев полнейшую растерянность на моем лице.
– У вас будет хороший шанс доказать свою надежность, – сказал доктор. – Это не обычная миссия; она требует тщательного планирования и бесконечного такта. Хотел бы я иметь в услужении Панурга[148], но посмотрим, на что годитесь вы.
– Это же розыгрыш? – спросил я. – Откуда вам знать – или скорее вашему корреспонденту, – что монету отправили из Армении мистеру Хедли? И каким образом можно установить период, в течение которого мистеру Хедли взбредет в голову приехать сюда? Как-то многовато догадок.
– Дражайший мистер Уолтерс, – ответил мой наставник, – мы здесь не в игры играем. Вы заскучаете, если я начну описывать все мелкие детали, шестеренки и винтики, если можно так выразиться, благодаря коим и работает машина. Гораздо интереснее сидеть в зрительном зале и изумляться, а не стоять за кулисами и видеть, как все устроено, – разве вы со мной не согласны? Поверьте, лучше вздрагивать от громовых раскатов, чем видеть, как кто-то катит пушечное ядро. Но, так или иначе, вам не надо беспокоиться по поводу «как» и «почему»; просто сделайте то, что поручено. Конечно, я дам подробные инструкции, но от исполнения зависит очень многое. Я часто слышал, как молодые люди заявляют, что в литературе главное – стиль,[149] и могу вам с уверенностью сказать, что и в нашей деликатной профессии эта максима справедлива. Для нас стиль превыше всего, и потому мы обзаводимся такими друзьями, как вы.
Я ушел в некотором смятении: он, без сомнения, намеренно оставил все в тайне, и я не знал, какую роль придется играть. Хоть мне и довелось лицезреть омерзительный разврат, я еще не очерствел окончательно, не разучился сочувствовать ближнему и трепетал при мысли о том, что буду вынужден стать палачом мистера Хедли.
Неделю спустя, шестнадцатого числа, доктор Липсиус вызвал меня в свои покои.
– Все случится этим вечером, – начал он. – Пожалуйста, мистер Уолтерс, выслушайте внимательно, ибо дело опасное, и от соблюдения этих инструкций с точностью до последней буквы зависит ваша собственная жизнь, вы меня хорошо понимаете? Итак, сегодня вечером, примерно в половине восьмого, вы неторопливо пройдетесь по Хэмпстед-роуд до перекрестка с Винсент-стрит. Свернете на нее и отсчитаете третий поворот направо, ведущий к Ламберт-Террас. Пройдете вдоль террасы, пересечете дорогу и продолжите путь по Хартфорд-стрит до Лиллингтон-сквер. Второй поворот из сквера приведет вас на Шин-стрит; это скорее проход между двумя глухими стенами, чем улица. Как бы ни сложились обстоятельства, позаботьтесь о том, чтобы оказаться там на углу ровно в восемь. Вы пройдете по Шин-стрит и как раз на изгибе – где исчезает из виду сквер – встретите пожилого джентльмена с белой бородой и бакенбардами. По всей вероятности, он будет ругать кэбмена за то, что тот привез его на Шин-стрит вместо Чейнис-стрит. Вы тихо подойдете и предложите свои услуги; он скажет вам, куда ему надо попасть, и вы будете настолько учтивы, что предложите показать ему дорогу. Видите ли, профессор Мемис переехал на Чейнис-стрит месяц назад; таким образом, мистер Хедли никогда не навещал его по новому адресу, к тому же он весьма близорук и плохо знает Лондон. В Одли-Холле он живет как мудрый отшельник. Итак, должен ли я что-то еще объяснять человеку вашего ума? Вы его приведете в этот дом, он позвонит в колокольчик, и слуга в скромной ливрее его впустит. Вы сделаете свое дело – не сомневаюсь, сделаете хорошо. Вы оставите мистера Хедли у дверей и просто продолжите прогулку, и я рассчитываю увидеть вас на следующий день. Думаю, мне больше нечего вам сказать.
Я позаботился о том, чтобы выполнить эти подробные инструкции с точностью до последней буквы. Признаюсь, я шел по Тоттенхэм-Корт-роуд не то чтобы как слепой, но с тревожным чувством, что приближаюсь к решающему моменту в своей жизни. Шум и голоса на переполненных тротуарах превратились в пантомиму; я снова и снова прокручивал в голове возложенную на меня задачу и пытался предугадать исход дела. Приближаясь к повороту, я спросил себя, не следует ли опасность за мной по пятам; меня бросило в холодный пот при мысли о том, что я под подозрением и ко мне приставили слежку, так что всякий прохожий, посмотревший в мою сторону внимательнее обычного, казался полицейским. Отпущенное мне время истекало, небо потемнело, и я колебался: может, не идти дальше, а навсегда покинуть Липсиуса и его друзей? Я уже почти решил, что так и поступлю, как вдруг подумал, что происходящее – колоссальная шутка, немыслимый розыгрыш. Кто мог раздобыть информацию об армянском агенте? Каким образом Липсиус узнал конкретный день и поезд, который привез мистера Хедли в Лондон? Как его вынудили сесть в конкретный кэб из десятков, ожидающих в Паддингтоне? Я пришел к однозначному выводу, что это всего лишь милетская сказка, и весело продолжил путь, свернул на Винсент-стрит и двинулся тем маршрутом, который запомнился мне по разговору с Липсиусом. Перечисленные им улицы были тихими и неприятно поражали дешевой претенциозностью; уже стемнело, и я чувствовал себя одиноко в пахнущих плесенью скверах и на изогнутых улочках, где прохожие попадались лишь время от времени, а тени становились все чернее. Повернув на Шин-стрит, я обнаружил, что это и впрямь скорее проход, чем улица, как и сказал Липсиус; переулок, по одну сторону от которого располагалась череда запущенных садов, огороженных низкой стеной, и мрачный ряд задних фасадов, а по другую – лесопилка. Я завернул за угол, потеряв сквер из виду, а затем, к собственному изумлению, увидел сцену, о которой мне и рассказывали. У тротуара стоял кэб, и старик с саквояжем в руках яростно ругал извозчика, с недоуменным видом восседающего на козлах.
– Да, но я уверен, что вы сказали Шин-стрит, потому и привез вас сюда, – услышал я его слова, когда подошел, и тут пожилой джентльмен, рассвирепев, начал грозить извозчику полицией и судом.
Я был потрясен и мгновенно решил поступить согласно инструкции. Подошел к старому мистеру Хедли, не обращая внимания на извозчика, и вежливо приподнял шляпу.
– Простите, сэр, – сказал я, – у вас какие-то затруднения? Вижу, вы не местный; возможно, извозчик ошибся. Могу я подсказать, куда вам следует направиться?
Профессор повернулся ко мне и заговорил, порыкивая и скаля зубы, будто разъяренная дворняжка.
– Пьяный дурак привез меня сюда! Я велел ехать на Чейнис-стрит, а он притащил меня в эту дыру. Я не заплачу ему ни фартинга, а собирался дать кругленькую сумму. Вызову полицию, и пусть с ним разберутся.
Угроза как будто встревожила извозчика; он огляделся по сторонам, словно убеждаясь в отсутствии полицейских, и двинулся прочь, громко ворча; мистер Хедли свирепо ухмыльнулся, довольный тем, что сэкономил на оплате, и положил обратно в карман шиллинг и шесть пенсов – ту самую «кругленькую сумму», которая не досталась извозчику.
– Многоуважаемый сэр, – сказал я, – боюсь, дурацкое происшествие вас рассердило. До Чейнис-стрит путь неблизкий, вам будет нелегко ее найти, если вы не знаете Лондон достаточно хорошо.
– Я его совсем не знаю, – буркнул он. – Я сюда приезжаю только по важным делам и ни разу в жизни не был на Чейнис-стрит.
– Правда? С радостью покажу вам дорогу. Я вышел прогуляться, и мне совсем не трудно отвести вас к месту назначения.
– Мне нужно к профессору Мемису, в дом номер 15. Как же меня раздражают подобные вещи – я близорук и не могу разобрать номера на дверях.
– Сюда, пожалуйста, – сказал я, и мы пустились в путь.
Мистер Хедли не показался мне приятным человеком, поскольку ворчал всю дорогу. Он представился, я не преминул спросить: «Тот самый известный антиквар?» – и был вынужден выслушивать историю его запутанных препирательств с издателями, которые вели себя, по его словам, безобразно; этому человеку можно было бы уделить отдельную главу в монографии, посвященной раздражительным писателям. Он заявил, что мог бы помочь нескольким фирмам разбогатеть, но ввиду их черной неблагодарности был вынужден отказаться от своих замыслов. Помимо этих давних неудач и недавнего злоключения с извозчиком, у мистера Хедли имелся еще один серьезный повод для ворчания. В поезде он точил карандаш, и внезапный рывок локомотива в момент остановки на вокзале привел к тому, что перочинный нож ударил старика по лицу, оставив на скуле треугольную ранку, которую пострадавший мне и продемонстрировал. Он осудил железнодорожную компанию, не пожалел проклятий для машиниста и сказал, что потребует возмещения ущерба. Так он бубнил всю дорогу, совершенно не замечая пути; его поведение до такой степени меня рассердило, что я начал подумывать о происходящем обмане с некоторым удовольствием.