Артур Мэйчен – Дом душ (страница 53)

Однажды утром, примерно через восемь-девять дней после приезда, я выглянула из окна и увидела, что пейзаж преобразился. Низкие тучи скрыли гору на западе; южный ветер гнал по долине подвижные колонны дождя, а ручеек, рассекающий склон холма ниже нашего дома, обернулся красным потоком, с рокотом несущимся к реке. Поневоле нам пришлось укрыться от непогоды в доме; я занималась с учениками в маленькой столовой, где руины библиотеки все еще загромождали допотопный книжный шкаф. Пару раз я осматривала полки, но не заинтересовалась содержимым; тома проповедей XVIII века, старый труд об искусстве подковывания лошадей, сборник стихов за авторством «достопочтенных персон», «Связь» Придо[105] и случайно затесавшийся том Поупа[106] составляли костяк коллекции, и не было особых сомнений в том, что все мало-мальски интересное и ценное уже забрали. Теперь я от тоски начала заново изучать заплесневелые переплеты из овечьей и телячьей кожи и, к своей вящей радости, обнаружила прекрасное старое карманное издание, напечатанное кем-то из семьи Этьенн[107], содержащее все три книги De Situ Orbis Помпония Мелы[108] и сочинения некоторых других древних географов. Я знала латынь достаточно, чтобы справиться с простыми предложениями, и вскоре меня увлекла причудливая смесь фактов и фантазий – свет, озаряющий клочок мира, и простирающийся за его пределами туман, обитель теней и жутких силуэтов. Когда я листала страницы, мне бросился в глаза заголовок одной из глав в тексте Солина[109]:

MIRA DE INTIMIS GENTIBUS LIBYAE.

DE LAPIDE HEXECONTALITHO.

«О чудесах племени, населяющего внутренние области Ливии, и камне, называемом Шестьдесят-в-одном».

Странное название привлекло меня, и я стала читать дальше:

Gens ista avia er secreta habitat, in montibus horrendis foeda mysteria celebrat. De hominibus nihil aliud illi praeferunt quam figuram, ab humano ritu prorsus exulant, oderunt deum lucis. Stridunt potius quam loquuntur; vox absona nec sine horrore auditur. Lapide quodam gloriantur, quern Hexecontalithon vocant; dicunt enim hunc lapidem sexaginta notas ostendere. Cujus lapidis nomen secretum ineffabile colunt: quod Ixaxar.

«Это племя, – перевела я мысленно, – обитает в местах далеких и потаенных и устраивает нечестивые мистерии на девственных холмах. С людьми у них общего ничего нет, кроме облика, обычаи человеческие им чужды совершенно; и они ненавидят солнце. Речь их больше походит на шипение; голоса грубые, пробуждающие страх. Они похваляются неким камнем, именуемом Шестьдесят-в-одном; ибо на нем изображено шестьдесят символов. Есть у этого камня тайное, невыразимое имя: Иксаксар».

Я посмеялась над этой галиматьей и подумала, что отрывок смотрелся бы на своем месте в «Путешествиях Синдбада-морехода» или другом позднем дополнении к «Тысячи и одной ночи». Встретившись с профессором Греггом в тот же день, позже, поведала ему о своей находке в книжном шкафу – о том, какую фантастическую чепуху мне довелось прочитать. К моему удивлению, он взглянул на меня с немалой заинтересованностью.

– Это и впрямь весьма любопытно, – сказал профессор. – Мне и в голову не пришло заглянуть в труды древних географов – осмелюсь заметить, я многое упустил. Ах, это и есть тот самый отрывок? Стыдно лишать вас забавы, но вынужден забрать книгу.

На следующий день мой наниматель позвал меня в кабинет. Когда я вошла, он сидел за столом и в ярком свете из окна что-то изучал при помощи увеличительного стекла.

– Ах, мисс Лалли, – начал он, – хочу воспользоваться вашими глазами. Лупа хороша, но не сравнится с моей старой, которую я оставил в городе. Не могли бы вы осмотреть штуковину и сказать, сколько на ней вырезано символов?

Он протянул мне предмет, который держал в руке. Я увидела черную печать, которую профессор показывал в Лондоне, и мое сердце забилось быстрей от мысли, что вот-вот приподнимется завеса. Я взяла печать и, поднеся ее к свету, принялась считать гротескные символы, похожие на кинжалы.

– У меня получилось шестьдесят два, – сказала я наконец.

– Шестьдесят два? Чепуха, невозможно. А-а, я понял, что вы сделали: сосчитали это и вот это, – и он указал на две метки, которые я действительно приняла за буквы наравне с прочими.

– Да-да, – продолжил профессор Грегг, – но это явные царапины, нанесенные случайно; я сразу заметил. Что ж, все сходится. Большое вам спасибо, мисс Лалли.

Я собралась уйти, несколько разочарованная тем, что меня вызвали всего лишь для подсчета значков на черной печати, как вдруг в моей памяти всплыло прочитанное утром.

– Но, профессор Грегг! – воскликнула я, сама не своя. – Печать, печать! Выходит, она и есть камень Гекзаконталит, про который пишет Солин, – она и есть Иксаксар.

– Да, – сказал он, – полагаю, вы правы. А может, это простое совпадение. Знаете, в подобных вопросах избыток уверенности вреден. Кошку из пословицы сгубило любопытство, а профессоров губят совпадения.

Я ушла, озадаченная услышанным, и как прежде мои попытки отыскать выход из лабиринта причудливых улик не увенчались успехом. Непогода продлилась три дня: ливень сменился густым туманом, мелким и влажным, как будто мы оказались узниками белого облака, преградившего путь в большой мир. Профессор Грегг затаился в своем кабинете, не желая делиться секретами или беседовать на любую тему, и я слышала, как он ходит из угла в угол быстрым шагом, словно устал от бездействия. Четвертое утро выдалось прекрасным, и за завтраком мой наниматель бодро заявил:

– Нам нужен еще один помощник по дому – парнишка лет пятнадцати-шестнадцати, ну, вы понимаете. Горничные впустую тратят время на мелкие дела, с которыми парень справился бы гораздо лучше.

– Девушки мне ни на что не жаловались, – ответила я. – Энн даже сказала, что тут намного меньше работы, чем в Лондоне, потому что пыли почти нет.

– Ах, они превосходные труженицы. Но я думаю, с парнем дела пойдут намного лучше. По правде говоря, эта мысль одолевает меня вот уже два дня.

– Одолевает? – изумленно переспросила я, ибо профессор никогда не проявлял ни малейшего интереса к домашним делам.

– Да, – подтвердил он. – Погода, знаете ли. Я не мог выйти на улицу, в этот шотландский туман; я бы заплутал, поскольку не слишком хорошо знаю окрестности. Но нынче утром я добуду нам слугу.

– Откуда вы знаете, что где-то поблизости есть такой слуга, какой вам нужен?

– О, в этом у меня нет сомнений. Пройдя всего милю, самое большее две, я точно найду искомого парнишку.

Я подумала, что профессор шутит, и все же, пусть его тон был достаточно беззаботным, в выражении лица проскальзывала мрачная решительность, озадачившая меня. Он взял трость, приостановился у двери, отрешенно глядя перед собой, и окликнул меня, когда я вышла в холл.

– Мисс Лалли, я хотел вам кое-что сказать. Вы наверняка слышали, что среди деревенских юнцов встречаются не слишком сообразительные; было бы грубо величать их идиотами, посему традиционно используют слово «простофиля» или что-то в этом духе. Надеюсь, вас не возмутит, если искомый слуга не будет блистать умом; бедолага, конечно, никому не навредит, а для чистки обуви избыток мысленных усилий не нужен.

С этими словами он покинул дом и зашагал по дороге, ведущей в лес, а я осталась в оцепенении; в тот раз, помимо изумления, я впервые ощутила некую тень ужаса, возникшую неведомо откуда, непонятную даже мне самой, – о да, мое сердце на миг сжалось, ибо его коснулся могильный холод, сопровождающий тот бесформенный страх неизвестности, что хуже смерти как таковой. Я попыталась почерпнуть отваги в приятном ветерке с моря и свете солнца после дождя, но загадочный лес вокруг меня как будто потемнел; и вид реки, извивающейся среди камышей, и серебристо-серый древний мост породили в сознании расплывчатые жуткие образы – я была словно дитя, которое внезапно зрит нечто ужасное в вещах безобидных и знакомых.

Два часа спустя профессор Грегг вернулся. Я встретила его, когда он шел по дороге, и тихо спросила, нашелся ли парнишка.

– О, да, – ответил профессор. – Я обнаружил его достаточно легко. Его зовут Джервейс Крэдок, и я рассчитываю, что он окажется весьма полезным. Его отец умер много лет назад, а мать, с которой я поговорил, выглядела обрадованной тем, что по субботам ее сын будет получать несколько лишних шиллингов. Как я и предполагал, он не слишком сообразителен. По словам матери, временами у него случаются припадки, но поскольку ему никто не доверит фарфор, это неважно, да? И он не представляет никакой угрозы, поверьте – просто чуть слаб умом.

– Когда его ждать? – спросила я.

– Завтра утром, в восемь. Энн объяснит, что он должен делать и как. Сначала юноша будет возвращаться домой каждый вечер, но возможно, в конечном счете ему будет удобнее ночевать здесь и возвращаться домой только по воскресеньям.

Я не нашлась с ответом; профессор Грегг говорил спокойным, деловитым тоном, как того требовали обстоятельства; и все же я не могла справиться с изумлением по поводу всей этой истории. Я знала, что на самом деле никакая помощь по дому не требовалась, и предсказание профессора относительно того, что нанятый парнишка окажется простофилей, исполнившееся столь безукоризненным образом, показалось мне невероятно странным. На следующее утро я узнала от горничной, что молодой Крэдок пришел в восемь и она пыталась поручить ему какую-нибудь работу. «По-моему, у него не все в порядке с головой, мисс», – таковы были ее слова; позже я увидела, как новый слуга помогает старику, который работал в саду. Джервейс Крэдок был парнишка лет четырнадцати, с черными волосами, черными глазами и оливковой кожей, и по отсутствующему выражению лица я сразу поняла, что в психическом смысле он нездоров. Когда я проходила мимо, Джервейс неуклюже вытер лоб и что-то сказал садовнику удивительно шершавым голосом, привлекшим мое внимание: слова как будто доносились из самых глубин земных недр, а пришепетывание напоминало звук, с которым игла фонографа странствует по цилиндру. Я поняла, что он стремится сделать все, что в его силах, ведет себя покорно и послушно, а Морган – садовник, знавший его мать, – заверил меня, что парнишка совершенно безобиден.