Артур Мэйчен – Дом душ (страница 51)

– Многоуважаемая мадам, кажется, вы ужасно страдаете. Вы даже не догадываетесь, как меня встревожили. Могу ли я поинтересоваться природой вашей беды? Уверяю вас, мне можно смело довериться.

– Вы очень добры, – ответила я. – Но боюсь, ничего нельзя сделать. Моя ситуация безнадежна.

– О, какая чепуха! Вы слишком молоды, чтобы так говорить. Давайте пройдемся, и вы поведаете мне о своих трудностях. Возможно, я смогу помочь.

В его поведении было что-то очень успокаивающее и убедительное, и пока мы шли вместе, я вкратце изложила ему свою историю и рассказала об отчаянии, которое угнетало меня и едва не довело до смерти.

– Вы напрасно капитулировали, – сказал он, когда я замолчала. – Месяц – слишком короткий срок, чтобы нащупать в Лондоне свой путь. Лондон, мисс Лалли, если позволите так выразиться, не лежит пред вами, открытый и беззащитный; он крепость, где первая линия обороны – ров, а вторая – замысловатый лабиринт. Как неизбежно случается в крупных городах, условия здешней жизни во многом искусственные, и ежели мужчина или женщина вознамерится взять эту твердыню штурмом, преодолеть придется не какой-нибудь банальный частокол, а сомкнутые ряды мастерски сработанных приспособлений, множество мин и ловушек – и для сего подвига понадобятся весьма причудливые навыки. Вы наивно вообразили, что достаточно погромче крикнуть – и сии стены канут в небытие, но эпоха столь поразительных побед закончилась. Наберитесь смелости; очень скоро вы узнаете, в чем заключается секрет успеха.

– Увы, сэр! – ответила я. – Не сомневаюсь, что ваши выводы верны, но в настоящий момент я, кажется, нахожусь на верном пути к голодной смерти. Вы говорили о секрете; ради всего святого, поведайте его, если у вас есть хоть капля сочувствия к моему горю.

Он добродушно рассмеялся.

– В этом-то и заключается главный парадокс. Те, кто знает о секрете, не могут им поделиться, даже если им этого хочется; он воистину невыразим, как основополагающая доктрина масонства. Но я могу сказать вот что: вы сами проникли, по крайней мере, сквозь внешнюю оболочку тайны, – и он снова рассмеялся.

– Прошу вас, не шутите со мной, – сказала я. – Что я такого сделала, que sais-je?[100] Я настолько невежественна, что не имею ни малейшего представления даже о том, как мне удастся в следующий раз утолить голод.

– Прошу прощения. Вы спросили, что такого сделали. Повстречали меня. Итак, хватит играть словами. Вижу, вы обрели знания самостоятельно, и это единственная форма образованности, которая не таит в себе бесконечную череду угроз; а я как раз нуждаюсь в гувернантке для своих двух детей. Я вдовец уже несколько лет; моя фамилия Грегг. Предлагаю вам упомянутый пост и жалование, допустим, сотню в год?

Я сумела лишь пробормотать слова благодарности, и мистер Грегг, сунув мне в руку карточку с адресом и банкноту в знак серьезности своих намерений, попросил зайти через день-два и откланялся.

Так состоялось мое знакомство с профессором Греггом, и надо ли удивляться, что леденящий душу ветер из загробного мира запечатлелся в моей памяти и заставил узреть в этом человеке второго отца? Неделя еще не закончилась, а я уже приступила к работе. Профессор арендовал старинный кирпичный особняк в западном пригороде Лондона, и там, в окружении милых лужаек и фруктовых садов, под умиротворяющий шелест древних вязов, чьи ветви покачивались над крышей, началась новая глава моей жизни. Поскольку вы знаете, каков был род занятий профессора, вас не удивит, что дом кишел книгами и в просторных комнатах с низким потолком каждый уголок был занят шкафом, полным странных, даже отвратительных предметов. Грегга интересовали только знания, и вскоре я отчасти заразилась его энтузиазмом, возжелала проникнуться страстью к исследованиям. Через несколько месяцев я скорее была его секретаршей, чем гувернанткой двух отпрысков, и много вечеров провела за письменным столом при свете лампы с абажуром, в то время как профессор, расхаживая в густых сумерках мимо огня в камине, диктовал мне свой «Учебник этнологии». Но под покровом благоразумных и правильных исследований я всегда ощущала нечто сокрытое, какую-то тоску и вожделение к предмету, о котором мой наниматель не упоминал даже иносказательно; время от времени профессор умолкал, впадая в задумчивость – мнилось мне, он был очарован маячившей вдали перспективой рискованного открытия. Учебник был наконец закончен, и мы начали получать от издателей гранки, которые сперва читала я, а потом дорабатывал автор. На протяжении этого времени профессор Грегг относился к делу, которым был вынужден заниматься, с растущей неприязнью, и однажды вручил мне экземпляр книги с радостным смехом школьника в конце семестра.

– Ну вот, – сказал он, – я сдержал слово; я обещал написать этот труд, и с ним покончено. Теперь я волен стремиться к вещам более странным; должен признаться, мисс Лалли, я жажду славы Колумба; надеюсь, вы еще увидите меня в роли первооткрывателя.

– Увы, – сказала я, – на карте осталось маловато белых пятен. Для такого вы опоздали родиться на несколько веков.

– Думаю, вы ошибаетесь. Не сомневайтесь, по-прежнему существуют причудливые, неоткрытые страны и континенты поразительных размеров. Ах, мисс Лалли! Поверьте, мы пребываем среди таинств и загадок, вызывающих благоговение, но еще не открылось, что́ будем[101]. Жизнь, поверьте мне, непростая штука, не сгусток серого вещества и скопления вен и мышц, что покоятся беззащитно под ножом хирурга; человек – тайна, в кою мне должно проникнуть, и прежде чем я ее разгадаю, придется пересечь бурные воды, океаны и туманы, коим много тысяч лет. Вам известен миф об утраченной Атлантиде; а если она на самом деле существовала, и мне судьбой предначертано стать первооткрывателем этой удивительной земли?

В каждом слове профессора я слышала кипучее волнение, а на его лице отразился охотничий пыл; предо мной стоял человек, который уверовал, будто его призвали на турнир с непознанным. Я испытала бурный всплеск радости, осознав, что в предстоящем приключении наши судьбы в некотором роде связаны – и мною тоже овладел кураж погони; я даже не задумалась о собственном неведении относительно того, что за тайну мы собрались разгадывать.

На следующее утро профессор Грегг повел меня в отдельный кабинет, где у стены стоял шкаф-картотека, все ящички в котором были помечены аккуратными бирками, и я узрела результаты многолетнего изнурительного труда, рассортированные на нескольких футах пространства.

– Итак, – проговорил он, – вот моя жизнь; все факты, которые я с таким трудом собрал воедино; и все же это ничто. Ничто по сравнению с тем, что я собираюсь предпринять. Взгляните-ка, – и он подвел меня к старому бюро, гротескному и поблекшему, что высилось в углу комнаты. Отпер крышку и выдвинул один из ящичков.

– Несколько клочков бумаги, – продолжил профессор Грегг, указывая на содержимое, – и кусок черного камня, испещренный грубыми, странными пометками и царапинами, – вот и все, что находится в этом вместилище. Старый конверт с темно-красной маркой двадцатилетней давности – на обороте я набросал карандашом несколько строк; лист манускрипта и несколько вырезок из малоизвестных провинциальных журналов. Если спросите, чему же посвящена эта коллекция, не услышите ничего из ряда вон выходящего: молодая служанка с фермы, пропавшая без следа, ребенок, провалившийся неведомо куда на старом руднике, какие-то причудливые каракули на куске известняка, убитый необычным оружием мужчина; вот по какому следу мне приходится идти. Да, вы можете сказать, что все эти случаи объяснимы; возможно, девушка сбежала в Лондон, Ливерпуль или Нью-Йорк; мальчик лежит где-то на дне заброшенного шахтного ствола; а письмена на камне – праздное баловство какого-нибудь бродяги. Да-да, я все это признаю; но у меня имеется подлинный ключ к тайне. Смотрите!

И он протянул мне пожелтевший листок.

«Символы, обнаруженные на куске известняка в Серых холмах», – прочитала я и увидела стертое слово, которое могло быть названием округа, а также дату пятнадцатилетней давности. Ниже был начертан ряд аляповатых значков, похожих на клинья или кинжалы, причудливых и диковинных, как буквы еврейского алфавита.

– Настал черед печати, – сказал профессор Грегг и протянул мне черный камень, штуковину около двух дюймов длиной, похожую на старомодный трубочный тампер[102], только намного крупнее.

Я поднесла ее к свету и с изумлением увидела те же самые иероглифы, что были написаны на листке.

– Да, – сказал профессор, – они повторяются. Отметины на камне сделаны пятнадцать лет назад каким-то красным веществом. А иероглифам на печати по меньшей мере четыре тысячи лет. Возможно, гораздо больше.

– Это мистификация? – спросила я.

– Нет, я о таком уже подумал. Я не из тех, кого можно водить за нос всю жизнь. Я все тщательно проверил. Лишь один человек, помимо меня, знает о существовании черной печати. Имеются и другие нюансы, в которые я сейчас не стану вдаваться.

– Но что это значит? Не могу понять, к чему вы клоните.

– Моя дорогая мисс Лалли, предпочту на некоторое время оставить ваш вопрос без ответа. Возможно, я никогда не смогу сказать, какие секреты здесь таятся; смутные намеки, очертания сельских трагедий, отметины, сделанные красной землей на камне, и древняя печать. Странный набор предпосылок для умозаключений? Полдесятка улик – и на то, чтобы собрать эту малость, ушло двадцать лет; кто знает, какой мираж или terra incognita за всем этим кроется? Я заплыл в глубокие воды, мисс Лалли, и земля на горизонте вполне может оказаться дымкой. Все же я верю, что это не так, и через несколько месяцев станет ясно, прав я или нет.