Артур Мэйчен – Дом душ (страница 46)

– Многоуважаемый сэр, – сказал мистер Смит. – Необычайно рад вас видеть. Внимательно прочитал письмо, которое вы были так любезны отправить. Следует понимать, документ написан вами собственноручно?

Он показал мою записку, и я признался, что на личного секретаря мне не хватает средств.

– Что ж, сэр, – продолжил он, – должность, о которой говорилось в моем объявлении, ваша. Полагаю, не возражаете против путешествий?

Сами понимаете, я весьма охотно согласился на предложение и поступил на службу к мистеру Смиту. Первые несколько недель у меня не было никаких особых обязанностей; я получил жалованье за квартал и солидную доплату вместо пропитания и проживания. Однако однажды утром, когда я, следуя инструкциям, пришел в отель, мой хозяин велел готовиться к морскому путешествию – опущу ненужные подробности и скажу лишь, что через две недели мы сошли на берег в Нью-Йорке. Мистер Смит сообщил, что работает над делом особого характера, для коего необходимо провести специфические исследования; короче говоря, мне дали понять, что нам предстоит путь на дальний Запад.

Проведя в Нью-Йорке около недели, мы заняли места в вагонах и отправились в поездку, которая оказалась утомительной сверх всякой меры. Днем и ночью огромный поезд катился все дальше и дальше, минуя города, названия которых мне ни о чем не говорили, проползая по опасным виадукам, огибая горные хребты и сосновые леса, углубляясь в густые заросли, где на протяжении миль и часов я не видел ничего, кроме однообразного кустарника, и все это время из-за непрерывного стука колес по плохо проложенным рельсам было трудно расслышать голоса попутчиков. Компания оказалась пестрая и постоянно менялась; я часто просыпался глубокой ночью от внезапного скрежета тормозов и, выглянув из окна, обнаруживал, что мы остановились на убогой улочке какого-нибудь городка из дощатых домов, где главным источником света были сияющие окна салуна. Опасные с виду мужчины нередко выходили поглазеть на поезд, а иногда пассажиры покидали вагоны или же на деревянном тротуаре дожидалась группа из двух-трех человек, желающих отправиться в путь. Многие пассажиры были англичанами; скромные семьи покинули места, где их предки жили тысячелетиями, и отправились на поиски сомнительного рая в солончаковой пустыне или Скалистых горах. Я слышал, как мужчины говорили друг с другом о больших барышах, которые сулила девственная американская почва, а двое или трое, оказавшиеся механиками, рассуждали о замечательном жаловании, обещанном квалифицированным рабочим на железных дорогах и фабриках Штатов. Такие разговоры обычно затихали через несколько минут, и я видел отвращение и смятение на лицах этих мужчин, когда они смотрели на уродливый кустарник или пустынную неоглядную прерию, где попадались дощатые дома без садов, цветов или деревьев, стоящие в полном одиночестве, будто посреди застывшего серого моря. День за днем колыхание горизонта и безлюдный простор, лишенный форм, цвета и разнообразия, рождали ужас в сердцах англичан, и однажды ночью, когда мне не спалось, я услышал женщину – бедняжка рыдала, спрашивая у своего мужа, что она такого натворила, чтобы очутиться здесь. Муж пытался утешить ее, твердя с глостерширским акцентом, дескать, земля тут до того богатая, что стоит лишь вспахать – и подсолнухи вырастут сами по себе, но она все плакала, словно дитя, вспоминала мать, старый коттедж и пчелиные ульи. Все это пробудило во мне такую печаль, что духу не хватило поразмыслить кое о чем другом; я почти не беспокоился относительно того, какие дела могли привести мистера Смита в эти края и что за литературные исследования он мог вести в такой глуши. Время от времени собственное положение казалось мне странным; меня наняли в качестве литературного ассистента за приличное жалованье, но мой хозяин по-прежнему оставался практически чужаком; иногда он появлялся у моего сиденья в вагоне и отпускал несколько банальных замечаний об окружающей местности, но большую часть поездки был сам по себе, ни с кем не беседовал и, насколько я мог судить, постоянно о чем-то размышлял. Кажется, на пятый день пути из Нью-Йорка я получил намек на то, что мы скоро покинем поезд; я следил за тем, как у самого горизонта проступали очертания гор, непокорных и безжалостных, и спрашивал себя, угораздило ли каких-нибудь несчастных поименовать эти каменные громадины своим родным краем, как вдруг мистер Смит легонько коснулся моего плеча.

– Мистер Уилкинс, не сомневаюсь, вы с радостью покинете поезд, – сказал он. – Видели горы? Что ж, надеюсь, мы доберемся туда этим вечером. Остановка в Рединге, а дальше, сами увидите, разыщем путь.

Через несколько часов тормозной кондуктор остановил поезд на станции Рединг и мы сошли. Я заметил, что город – пусть и состоящий почти целиком из дощатых домов – выглядит больше и оживленнее любого из тех, которые мы проезжали за последние два дня. На станции было многолюдно; когда прозвучали сигнальный колокол и свисток локомотива, я увидел, что несколько человек готовятся покинуть вагоны, в то время как еще большее количество ожидает посадки. Помимо пассажиров, там собралась довольно плотная толпа: одни пришли встретить или проводить друзей и родственников, другие просто слонялись без дела. Несколько попутчиков-англичан сошли в Рединге, но суматоха была настолько велика, что я почти сразу потерял их из виду. Мистер Смит велел следовать за ним, и вскоре мы оказались в гуще толпы; непрерывный звон, гомон голосов, пронзительные свистки и шипение пара сбивали меня с толку, и я, пробираясь за нанимателем, только и мог, что гадать, куда мы направляемся и как найдем дорогу в незнакомой стране. Мистер Смит надел широкополую шляпу, которую надвинул на глаза, и поскольку все мужчины носили шляпы одинакового фасона, я с трудом различал его в столпотворении. Наконец мы вырвались на свободу, он свернул на примыкающую улицу и еще несколько раз быстро поменял направление. Смеркалось; мы, похоже, попали в убогую часть города; на плохо освещенных улицах было мало прохожих, и они выглядели весьма невзрачно. Внезапно мы остановились перед домом на углу. В дверях стоял мужчина, явно кого-то высматривая, и я заметил, как они со Смитом переглянулись.

– Полагаю, мистер из Нью-Йорка?

– Из Нью-Йорка.

– Хорошо. Они готовы – забирайте, когда пожелаете. Я выполняю приказы и намерен довести дело до конца.

– Очень хорошо, мистер Эванс, это нам и нужно. Вы знаете, наши деньги честные. Выводите.

Я молча слушал и гадал, что все это значит. Смит начал нетерпеливо расхаживать туда-сюда по улице, а мужчина по-прежнему стоял у двери. Он свистнул и окинул меня ленивым взглядом, словно желая запомнить мое лицо на будущее. Я никак не мог взять в толк, что происходит, а потом из бокового прохода появился уродливый сутулый парень, ведя за собой двух кляч.

– В седло, мистер Уилкинс, и побыстрее, – скомандовал Смит. – Нам пора.

Мы вдвоем уехали навстречу густеющей тьме, и я, оглянувшись через некоторое время, увидел далеко позади равнину, посреди которой слабо мерцали огни города; впереди же вздымались горы. Смит направлял свою лошадь по неровной дороге так уверенно, словно ехал по Пикадилли, и я следовал за ним, прилагая все мыслимые усилия. Я устал, изнемог и едва ли замечал хоть что-нибудь вокруг; чувствовал, что тропа постепенно идет вверх, и время от времени видел у дороги большие валуны. Поездка почти не запомнилась. Сохранилось лишь смутное воспоминание о том, как мы проезжали через густой сосновый лес, где лошадям пришлось пробираться среди камней, и еще помню, какие причудливые ощущения вызывал воздух, становившийся по мере подъема все более разреженным. Наверное, вторую половину пути я провел в полусне, потому что в какой-то момент с изумлением услышал Смита:

– Вот мы и приехали, Уилкинс. Это высокогорная долина Блю-Рок. Завтра насладитесь видом. Сегодня вечером что-нибудь съедим, а после ляжем спать.

Из бревенчатой хижины вышел мужчина и забрал лошадей; внутри нас ждали жареные стейки и крепкий виски. Я угодил в странное место. Там имелось три комнаты – та, в которой мы ужинали, комната Смита и моя собственная. Глухой старик, работавший по дому, спал в сарае. Когда я следующим утром проснулся и вышел наружу, оказалось, что наше жилище расположено в лощине посреди гор; купы сосен и возвышающиеся тут и там между деревьями огромные голубовато-серые скалы и стали причиной того, что местность получила название Блю-Рок – «Синяя скала». Со всех сторон открывался вид на заснеженные вершины, воздух пьянил, как вино, и когда я вскарабкался по склону и посмотрел вниз, мне открылось, что в плане какого бы то ни было человеческого общения я с таким же успехом мог потерпеть крушение на необитаемом острове посреди Тихого океана. Единственным признаком человеческой деятельности, который я сумел узреть, был грубый бревенчатый дом, в котором мы с мистером Смитом ночевали; в тот момент я пребывал в невежестве относительно того, что сравнительно недалеко имелись похожие дома, – конечно, «недалеко» по меркам Скалистых гор. Безграничное, жуткое одиночество захлестнуло меня, и при мысли о том, что между мною и изведанным миром лежат великая равнина и великое море, в горле встал комок; я задался вопросом, не умру ли там, в горной лощине. Это был ужасный момент, и я до сих пор его не забыл. Конечно, мне удалось побороть страх; я внушил себе, что благодаря новому опыту стану сильнее, и решил извлечь лучшее из всего, что со мной приключится. Я вел довольно примитивную жизнь, питался грубой пищей и обитал в грубой хижине. Я был полностью предоставлен самому себе. Смита почти не видел и не знал, когда он в доме. Часто думал, что хозяин далеко, а потом с изумлением обнаруживал, что он выходит из своей комнаты, запирает дверь и кладет ключ в карман; несколько раз мне мнилось, что Смит работает у себя, а потом я оказывался свидетелем того, как он заходит в дом в сапогах, покрытых пылью и грязью. Что касается работы, то моя должность оказалась полнейшей синекурой; у меня не было иных занятий, кроме как прогуливаться по долине, есть и спать. Понемногу я привык к такой жизни, устроился весьма комфортно и начал все больше удаляться от бревенчатого дома, исследуя местность. Однажды исхитрился проникнуть в соседнюю долину и неожиданно наткнулся на группу мужчин, которые пилили поваленное дерево. Я направился к ним, надеясь повстречать англичанина; во всяком случае, они были человеческими существами, и мне хотелось услышать членораздельную речь; ибо упомянутый старик оказался не только наполовину слеп и глух как пень, но еще и совершенно нем, – по меньшей мере, в моем присутствии. Я догадывался, что меня встретят неприветливо, без особой любезности, но на деле удостоился поразительно мрачных взглядов и сухих, грубых фраз. Мужчины странно переглядывались; один прекратил работу и украдкой взялся за пистолет, так что в итоге пришлось мне вернуться на прежнюю тропу, проклиная судьбу, которая привела меня в край, где люди хуже зверья. Одиночество начало угнетать, как ночной кошмар, и несколько дней спустя я решил дойти пешком до расположенной в нескольких милях от дома фактории, где имелось нечто вроде гостиницы для охотников и туристов. Английские джентльмены иногда останавливались там на ночь, и я подумал, – возможно, смогу познакомиться с кем-то более воспитанным, чем местные жители. Как и ожидалось, я обнаружил группу мужчин, бездельничающих у дверей бревенчатого дома, служившего гостиницей; приближаясь, увидел, как они сгрудились, начали шушукаться и переглядываться, а когда я подошел, шесть-семь трапперов уставились на меня; их лица превратились в свирепые маски, во взглядах сквозило отвращение, с каким смотрят на мерзкую ядовитую гадину. Чувствуя, что больше не в силах это выносить, я воскликнул: