Артур Мэйчен – Дом душ (страница 45)

Затем он как будто взял себя в руки; снова выпрямился и спокойно посмотрел на Дайсона.

– Должен извиниться за свой напор, – проговорил незнакомец в конце концов. – На вашем месте немногие проявили бы такое терпение. А вы не могли бы продемонстрировать еще толику своей доброты и пройтись со мной? Что-то подташнивает; наверное, я перегрелся.

Дайсон кивнул в знак согласия и посвятил себя незаметному изучению этого странного персонажа, когда они продолжили путь вместе. Мужчина был одет со сдержанным вкусом, и самый придирчивый наблюдатель не нашел бы ошибок в фасоне или ткани, из которой был изготовлен его наряд; тем не менее, в облике незнакомца все – от шляпы до ботинок – казалось несообразным. Дайсон подумал, что шелковый цилиндр стоило бы сменить на высокий котелок с каким-нибудь вычурным узором, к которому подошла бы мешковатая визитка[87], а еще интуиция подсказывала, что этот тип, как правило, не носит с собой чистый носовой платок. Физиономия у него была не из приятных, и ее никоим образом не украшали пышные рыжеватые бакенбарды, исподволь переходящие в того же цвета усы. И все же, несмотря на эти намеки, посылаемые самой природой, Дайсон чувствовал, что рядом с ним не просто средоточие вульгарности. Незнакомец боролся с собой, держал чувства в узде; но время от времени его лицо чернело от прилива ярости, и, очевидно, лишь ценой немалых усилий он не вел себя как буйнопомешанный. Созерцая, как потаенная эмоция стремится восторжествовать, каждую секунду угрожая неистовым прорывом, Дайсон счел зрелище любопытным и жутковатым; он вместе со своим новым знакомым прошел некоторое расстояние, прежде чем тот, с кем ему выпало встретиться при столь необычных обстоятельствах, сумел заговорить спокойным тоном.

– Вы и впрямь очень славный, – сказал он. – Еще раз приношу свои извинения: мою грубость никоим образом не оправдать. Чувствую, мне надо объясниться, и я охотно это сделаю. Вы случайно не знаете поблизости какого-нибудь местечка, где можно посидеть и отдохнуть? Я был бы вам весьма благодарен.

– Уважаемый сэр, – торжественно ответил Дайсон, – мы недалеко от единственного парижского кафе в Лондоне.[88] Пожалуйста, не считайте себя обязанным что-то мне объяснять, и вместе с тем я с радостью вас выслушаю. Давайте свернем здесь.

Они прошли по тихой улице и свернули в узкий проход, войдя в распахнутые кованые ворота. Проход был вымощен каменными плитами, уставлен симпатичными кустами в горшках, а тень от высоких стен создавала прохладу, весьма приятную после жаркого дыхания солнечной улицы. Вскоре проход привел их во внутренний дворик – очаровательное местечко, кусочек Франции, перенесенный в сердце Лондона. По обе стороны от вновь прибывших возвышались стены, увитые блестящим плющом, клумбы внизу пестрели настурциями, бархатцами и пахучей резедой, а в центре дворика окутанный зеленью фонтан с неуемным плеском изливал в чашу прохладный дождик. Столы со стульями были расставлены на удобном расстоянии друг от друга, в другом конце двора виднелись распахнутые широкие двери, за которыми был длинный темный зал; шум уличного движения превратился в отдаленный гул. В зале за столиками сидели, может, двое мужчин, что-то писали и потягивали кофе, однако внутренний двор пустовал.

– Будем вести себя тихо, – предупредил Дайсон. – Пожалуйста, садитесь сюда, мистер…

– Уилкинс. Меня зовут Генри Уилкинс.

– Прошу, мистер Уилкинс. Думаю, вам тут будет удобно. Полагаю, вы здесь раньше не бывали? Сейчас самое тихое время; в шесть часов заведение становится похожим на улей и тот узкий проход тоже заполняется столами и стульями.

На звук колокольчика подошел официант, и Дайсон, вежливо осведомившись о здоровье мсье Аннибо, владельца заведения, заказал бутылку из Шампиньи.

– Вино из Шампиньи, – объяснил он мистеру Уилкинсу, которого атмосфера кафе явно успокоила, – туренское, весьма хорошее. Ах, вот и оно; позвольте наполнить ваш бокал. Что скажете?

– И в самом деле, – ответил мистер Уилкинс, – я бы принял его за прекрасное бургундское. Букет очень изысканный. Мне повезло, что я наткнулся на такого доброго самаритянина, как вы: удивительно, что вы не сочли меня сумасшедшим. Но если бы вы знали, с какими ужасами мне выпало столкнуться, уверен, вас бы ничуть не удивило поведение, коему, бесспорно, не может быть никаких оправданий.

Он откинулся на спинку стула, потягивая вино и наслаждаясь журчанием фонтана, а также зеленой прохладой, ограждавшей этот крошечный оазис от прочего мира.

– Да, – сказал Уилкинс через некоторое время, – и впрямь замечательное вино. Благодарю; позволите заказать еще бутылку для вас?

Вызвали официанта, который спустился в погреб через люк в полу темных апартаментов и принес вино. Мистер Уилкинс закурил сигарету, а Дайсон вытащил трубку.

– Итак, – сказал мистер Уилкинс, – я обещал вам объяснить свое странное поведение. Это довольно длинная история, но я вижу, сэр, что вы не просто хладнокровный наблюдатель за приливами и отливами жизни бренной. Сдается мне, вы проявляете искренний и осмысленный интерес к перипетиям собратьев из рода людского, и я верю, что мой рассказ вас некоторым образом заинтригует.

Мистер Дайсон выразил свое согласие с этими предложениями и, хотя тон мистера Уилкинса показался ему излишне напыщенным, приготовился услышать интересную историю. Его собеседник, который полчаса назад был сам не свой от эмоций, теперь преисполнился ледяного спокойствия и, докурив сигарету, ровным голосом начал

Повесть о Темной долине

Я родился на западе Англии, в семье бедного, но образованного священника… Простите, запамятовал: эти детали не представляют особого интереса. Упомяну лишь тот факт, что мой отец был, как я уже сказал, ученым человеком, но так и не изучил искусство лицемерия, с помощью коего льстят сильным мира сего, и ни за что не снизошел бы до презренного самохвальства. Хотя его любовь к древним церемониям и старомодным обычаям в сочетании с несравненной добротой сердца и несовременным, пылким благочестием вызывали теплые чувства прихожан из вересковых пустошей, духовенство в те времена не таким образом поднималось по ступеням церковной иерархии, и в шестьдесят лет мой отец все еще руководил приносящим скудный доход приходом, который принял на тридцатом году жизни. Средств едва хватало на то, чтобы поддерживать уровень приличий, коего ожидают от англиканского пастора, и когда отец несколько лет назад скончался, я, единственный ребенок, был брошен на произвол судьбы с нищенским капиталом менее ста фунтов, и передо мною маячили всевозможные жизненные невзгоды. Я осознал, что в деревне мне делать нечего, и как обычно происходит в таких случаях, Лондон притягивал меня, словно магнит. Однажды ранним августовским утром, когда роса еще блестела на траве и высоких зеленых берегах заглубленных дорог[89], сосед отвез меня на железнодорожную станцию, где я попрощался с краем обширных вересковых пустошей и суровых торов[90], напоминающих развалины таинственных крепостей. Мы подъехали к Лондону около шести часов; в открытое окно врывался воздух с примесью тошнотворного дыма кирпичных заводов в окрестностях Актона, и над землей вставал туман. Вскоре быстро сменяющие друг друга улицы, чопорные и однообразные, поразили меня своей монотонностью; становилось все жарче; и когда поезд проехал мимо унылых и убогих домов, чьи грязные и запущенные задние дворы граничат с железнодорожными путями возле Паддингтона, я почувствовал, что вот-вот задохнусь в болезнетворной лондонской атмосфере. Я нанял двуколку и поехал прочь от вокзала, и с каждой новой улицей мое уныние усиливалось; серые дома с зашторенными окнами, почти безлюдные проспекты и пешеходы, которые не шли, а устало ковыляли, – от такого зрелища стало тяжело на душе. Заночевал в отеле на улице, примыкающей к Стрэнду, где мой отец останавливался во время своих редких и недолгих визитов; и когда я вышел погулять после обеда, неподдельное веселье и суета Стрэнда и Флит-стрит едва ли меня подбодрили, ибо во всем огромном городе я не знал ни одного человека. Не буду утомлять вас историей о том, как прошел следующий год, поскольку приключения утопающего чересчур банальны, чтобы о них вспоминать. Денег хватило ненадолго; я обнаружил, что должен быть прилично одет, иначе никто из тех, к кому я обращусь, даже не пожелает меня выслушать; и мне следовало поселиться на улице с приличной репутацией, если я хотел, чтобы со мной обращались вежливо. Я подавал заявки на различные должности, для которых, как теперь понимаю, был совершенно лишен квалификации; пытался стать клерком, не имея ни малейшего представления об обычаях делового оборота; и на собственной шкуре узнал, что элементарные литературные познания и отвратительный почерк едва ли удостаиваются благосклонности в коммерческих кругах. Я прочел одно из самых увлекательных произведений знаменитого современного романиста и зачастил в таверны на Флит-стрит в надежде завести друзей-литераторов[91] и таким образом получить рекомендации, которые, как я понимал, необходимы для успешной карьеры в этой области. Меня ждало разочарование; я пару раз дерзнул обратиться к джентльменам, сидевшим в соседних ресторанных кабинетах, – мне отвечали, стоит признать, вежливо, и все же в манере, недвусмысленно говорящей о том, что мои поползновения неуместны. Фунт за фунтом мои скромные ресурсы таяли; я больше не мог думать, какое впечатление произвожу; переселился в скромный квартал, и трапезы превратились в простые ритуалы. Я выходил из комнаты в час, возвращался в два, и за это время мне перепадал всего лишь маленький молочный кекс. Короче говоря, я свел знакомство с бедой; жуя кусок хлеба на скамейке в Гайд-парке, посреди слякоти и льда, осознал всю горечь нищеты и понял, что чувствует джентльмен, низведенный до статуса худшего, чем у бродяги. Несмотря на все разочарования, я не оставлял попыток заработать на жизнь. Просматривал колонки с объявлениями, держал ухо востро, заглядывал в витрины магазинов канцелярских товаров, но все напрасно. Как-то вечером, сидя в бесплатной публичной библиотеке,[92] я увидел объявление в одной из газет. Там было что-то вроде: «Джентльмену требуется человек с литературным вкусом и способностями на должность секретаря и переписчика. Согласие на путешествия обязательно». Конечно, я понимал, что на такое объявление откликнется сотня претендентов, и думал, что мои собственные шансы получить должность чрезвычайно малы; тем не менее, я обратился по указанному адресу и написал мистеру Смиту, который остановился в большом отеле в Вест-Энде. Должен признаться, у меня душа ушла в пятки, когда через пару дней я получил записку с просьбой зайти в «Космополь» при первой же возможности. Не знаю, сэр, каков ваш жизненный опыт, и поэтому мне неведомо, бывали ли у вас такие моменты. Меня подташнивало, сердце билось намного быстрее обычного, в горле застрял комок, и язык как будто воспротивился мне; вот что я чувствовал, направляясь в «Космополь»; пришлось дважды представиться, прежде чем портье разобрал хоть слово, и пока я поднимался в номер, у меня вспотели ладони. Внешность мистера Смита меня весьма поразила; он оказался моложе вашего покорного слуги, и что-то в выражении его лица говорило о мягкости и нерешительности. Когда я вошел и назвал себя, он оторвал взгляд от чтения.