Артур Мэйчен – Дом душ (страница 32)

Вскоре после последнего из этих ужасных событий Остин отправился навестить мистера Вильерса. Ему было любопытно узнать, не удалось ли тому обнаружить свежие следы миссис Герберт, будь то через Кларка или через другие источники. И он спросил об этом сразу, как только они сели.

– Нет, – отвечал Вильерс. – Я написал Кларку, но он упорствует. Я попробовал другие пути, но безрезультатно. Я не сумел выяснить, что стало с Хелен Воан после того, как она покинула Пол-стрит, но думаю, что она уехала за границу. Но, по правде сказать, Остин, я в последние несколько недель почти не думал об этом деле. Я был близко знаком с несчастным Геррисом, и его ужасная смерть стала для меня страшным ударом, страшным ударом!

– Ну еще бы! – серьезно ответил Остин. – Вы же знаете, что мы были дружны с Арджентайном. Если я правильно помню, мы даже говорили о нем в тот день, когда вы были у меня.

– Да-да, по поводу того дома на Эшли-стрит, дома миссис Бомон. Вы еще что-то говорили насчет того, что Арджентайн обедал у нее в гостях.

– Именно, именно. Вы же знаете, что Арджентайн обедал там же и вечером накануне… накануне его смерти?

– Нет, этого я не знал.

– Ах, да! В газетах об этом не писали, чтобы пощадить миссис Бомон. Она очень хорошо относилась к Арджентайну, и говорили, что после его смерти была в ужасном расстройстве.

По лицу Вильерса пробежала странная гримаса; он как будто хотел что-то сказать, но не мог решиться. Остин продолжал:

– Я еще не испытывал подобного ужаса, как тогда, когда прочитал в газете о смерти Арджентайна! Я совершенно не понял, как это произошло, и до сих пор не понимаю. Я ведь хорошо его знал, и у меня просто в голове не укладывается, что могло заставить его – или, если уж на то пошло, всех остальных, – решиться хладнокровно покончить с собой таким ужасным способом! Вы же знаете, как люди перемывают друг другу кости у нас в Лондоне. В таком деле, как это, любой тайный скандал или скелет в шкафу давно бы уж выплыл наружу. Но нет, ничего подобного! Что же касается внезапного порыва или приступа сумасшествия, это все, разумеется, очень хорошо для полицейского отчета, но все же понимают, что это чушь. Самоубийство вам не оспа, оно не заразно!

Остин погрузился в угрюмое молчание. Вильерс тоже сидел молча, наблюдая за другом. На лице его по-прежнему отображалась нерешительность: он будто бы взвешивал собственные мысли на весах, и соображения, что вертелись у него в голове, заставляли его молчать. Остин попытался было отмахнуться от воспоминания о трагедиях, безвыходных и запутанных, как Дедалов лабиринт, и безразличным тоном заговорил о других, более приятных событиях нынешнего сезона.

– Эта миссис Бомон, – начал он, – о которой мы говорили, имеет большой успех, – можно сказать, она взяла Лондон приступом! Я виделся с нею на днях в Фулеме; в самом деле примечательная женщина.

– Так вы знакомы с миссис Бомон?

– О да! Она собрала вокруг себя целую свиту. Наверно, она в самом деле очень красива, однако есть в ее лице нечто, что мне не нравится. Черты его великолепны, но выражение странное. И еще все время, что я на нее смотрел, и потом, когда уже ушел домой, меня преследовало необычное ощущение, как будто это ее выражение мне чем-то знакомо.

– Да вы, небось, видели ее прежде на Роу[68].

– Нет-нет, я уверен, что раньше никогда эту женщину не встречал – это-то и есть самое загадочное. Мало того – насколько мне известно, я никогда не встречал никого похожего. Это было как бы смутное воспоминание, полузабытое, но неотвязное. Единственное, с чем я могу его сравнить – это странное ощущение, какое, знаете, бывает во сне, когда фантастические города, удивительные страны и призрачные существа кажутся знакомыми и привычными.

Вильерс кивнул и бесцельно обвел взглядом комнату, вероятно, ища повод переменить тему. На глаза ему попался старинный сундук, отчасти похожий на тот, где хранилось странное наследство художника, запертое на готический замок.

– А вы так и не написали доктору насчет бедняги Мейрика? – спросил он.

– Написал, да; я попросил во всех подробностях рассказать мне о его болезни и смерти. Но не жду ответа ранее трех недель или даже месяца. Я подумал, что не помешает также справиться, был ли Мейрик знаком с англичанкой по фамилии Герберт, и если да, может ли доктор сообщить мне какие-то сведения о ней. Но вполне вероятно, что Мейрик встречался с нею в Нью-Йорке, или в Мехико, или в Сан-Франциско – я представления не имею, где еще он странствовал.

– Ну да, и вполне возможно, что эта женщина представлялась другим именем.

– Вот именно. Жаль, мне не пришло в голову взять у вас тот ее портрет. Можно было бы приложить его к письму доктору Мэтьюсу.

– И в самом деле; мне тоже в голову не пришло. Можно отправить его сейчас… Постойте! Что там мальчишки кричат?

Пока двое друзей сидели и беседовали, послышались разрозненные крики, которые становились все громче и громче. Шум приближался с востока и катился по Пикадилли, все ближе и ближе, словно некая река голосов; шум затапливал улицы, обычно спокойные, каждое окно превратилось в раму, где виднелись лица, любопытные или взбудораженные. Крики доносились эхом до тихой улочки, где жил Вильерс, становясь все отчетливей по мере приближения, и стоило ему заговорить, как с мостовой донесся ответ:

«Кошмар в Вест-Энде! Еще одно жуткое самоубийство! Во всех подробностях!»

Остин опрометью ринулся вниз, купил газету и зачитал Вильерсу заметку, пока волна воплей снаружи накатила, схлынула и покатилась дальше. Окно было отворено, и в воздухе, казалось, остались висеть вопли и ужас.

«Еще один джентльмен пал жертвою чудовищной эпидемии самоубийств, что охватила Вест-Энд за последний месяц. Мистер Сидни Крэшоу, из Стоук-Хауза в Фулеме, владелец Кингз-Померей в Девоншире, после продолжительных поисков был обнаружен висящим на суку в своем саду, сегодня, в час пополудни. Накануне вечером покойный ужинал в клубе „Карлтон“ и, судя по всему, был здоров и пребывал в своем обычном настроении. Он покинул клуб около десяти вечера, и немного спустя его видели на Сент-Джеймс-стрит, неторопливо прогуливающимся. После этого следы его теряются. По обнаружении тела незамедлительно было послано за доктором, однако жизнь, по всей видимости, покинула мистера Крэшоу уже давно. Насколько известно, у него не было никаких особых забот или тревог. Как все мы помним, за последний месяц это уже пятое мучительное самоубийство подобного рода. Ответственные лица Скотланд-Ярда не могут предложить никакого объяснения этих ужасающих происшествий».

И Остин в немом ужасе опустил газету.

– Я завтра же уезжаю из Лондона, – промолвил он, – здесь творятся кошмары. Какой ужас, Вильерс, какой ужас!

Мистер Вильерс сидел у окна и молча смотрел на улицу. Он внимательно выслушал чтение заметки, и теперь у него на лице не осталось и следа нерешительности.

– Погодите минутку, Остин, – отвечал он. – Я наконец-то решился упомянуть о некой мелочи, что случилась вчера вечером. Там, кажется, говорится, что в последний раз Крэшоу видели живым на Сент-Джеймс-стрит, вскоре после десяти, не так ли?

– Кажется, да… сейчас погляжу… Да-да, вы правы.

– Ну да, так и есть. Так вот, мне есть что возразить на это. Крэшоу видели живым, и значительно позже.

– А вы откуда знаете?

– Потому что случилось так, что я сам видел Крэшоу живым своими глазами в два часа ночи.

– Вы видели Крэшоу, Вильерс? Вы?!

– Да, я его видел, и вполне отчетливо; на самом деле, нас разделяло не более чем несколько футов.

– Ради всего святого, где же вы его видели?

– Неподалеку отсюда, на Эшли-стрит. Он как раз выходил из одного дома.

– А вы не приметили, что за дом это был?

– Приметил. Это был дом миссис Бомон.

– Вильерс! Подумайте, что вы говорите! Это, должно быть, какая-то ошибка! Что мог Крэшоу делать в доме миссис Бомон в два часа ночи? Да нет, Вильерс, вам, должно быть, приснилось! Вы всегда отличались богатым воображением…

– Отнюдь нет – я не спал, а бодрствовал. И даже если бы спал, то, что я увидел, пробудило бы меня в мгновение ока.

– Но что же это было? Что такого вы увидели? Было ли в Крэшоу нечто странное? Но нет, я не верю! Это невозможно.

– Что ж, если угодно, я расскажу, что видел или, если хотите, что я думаю, будто видел, а вы уж сами судите.

– Давайте, Вильерс.

Шум и гам на улице улеглись, хотя время от времени издали доносились возгласы; воцарившееся глухое, свинцовое молчание казалось тишиной, какая наступает после землетрясения или бури. Вильерс отвернулся от окна и заговорил.

– Вчера вечером я был в гостях в доме у Риджентс-парка, и когда ушел, мне взбрело в голову пойти домой пешком, вместо того чтобы взять кэб. Ночь была ясная, довольно приятная, и через несколько минут я остался на улицах почти что один. Довольно любопытное ощущение, Остин, гулять по Лондону ночью в одиночестве: вереницы газовых фонарей уходят вдаль, царит мертвая тишина, лишь изредка прогремит кэб по мостовой, и искры летят из-под конских копыт. Я шагал довольно быстро, потому что мне успело надоесть находиться на улице ночью одному, и когда пробило два, я свернул на Эшли-стрит – вы знаете, мне это по дороге. Там было еще тише, чем всегда, и фонарей горело меньше; в целом было темно и мрачно, точно зимой в лесу. Я дошел примерно до середины улицы, когда услышал, как тихонько затворяется дверь, и, естественно, оглянулся посмотреть, кто это, как и я, бродит в такой поздний час. А рядом с домом, о котором идет речь, как раз оказался фонарь, так что я отчетливо увидел человека, стоящего на крыльце. Он как раз затворил за собой дверь и смотрел в мою сторону, так что я сразу узнал Крэшоу. Мне никогда не доводилось с ним разговаривать, однако ж я часто видел его и был уверен, что не ошибаюсь и это именно он. Я вгляделся в его лицо, и, должен сознаться, тотчас пустился бегом и не останавливался, пока не очутился у себя дома.