Артур Мэйчен – Дом душ (страница 29)

– К вам мистер Вильерс, сэр!

– Бог мой, Вильерс, как славно, что вы заглянули! Сколько месяцев мы не виделись? Чуть ли не год? Входите, входите! Как поживаете? Вам нужен совет насчет капиталовложений?

– Нет-нет, спасибо, – по-моему, все мои капиталы и так вложены довольно надежно. Нет, Кларк, на самом деле я зашел посоветоваться по поводу одного довольно любопытного дела, которое сделалось мне известно не так давно. Боюсь, когда я вам все расскажу, вы сочтете мою историю довольно абсурдной. Иной раз мне и самому так кажется, и именно поэтому я и пришел к вам: я вас знаю как человека рассудительного.

Про «Заметки о доказательствах существования дьявола» мистер Вильерс ничего не знал.

– Что ж, Вильерс, я с удовольствием дам вам совет, насколько это в моих силах. А что это за история?

– Дело абсолютно из ряда вон выходящее. Ну, вы же меня знаете: я всегда в оба слежу за тем, что творится на улицах, и в свое время мне доводилось встречать весьма странных типов, и странных историй я тоже наслушался – но эта, я думаю, превосходит все. Месяца три тому назад, мерзким зимним вечером, я вышел из ресторана; я славно поужинал, распил бутылочку кьянти и некоторое время стоял на тротуаре, размышляя о том, какие еще тайны могут скрывать улицы Лондона и бродящие по ним компании. Сами знаете, Кларк, бутылочка красного располагает к подобным умствованиям, и смею сказать, что я успел бы нафантазировать на целую страницу мелким шрифтом, но тут вдруг меня отвлек бродяга, что подошел ко мне со спины и принялся, как водится, клянчить денег. Я, разумеется, оглянулся – и обнаружил, что этот бродяга – то, во что превратился один мой старинный приятель, человек по имени Герберт. Я спросил у него, как же он докатился до жизни такой, и он мне все рассказал. Мы бродили по одной из длинных темных улиц, какими славится Сохо, и я слушал его историю. Он рассказывал, что женился на некой красавице, на несколько лет моложе него самого, и эта женщина, как он выразился, погубила его тело и душу. В подробности он вдаваться не стал: говорил, что не смеет, что все, чего он насмотрелся и наслушался, преследует его днем и ночью, и когда я посмотрел ему в лицо, то увидел, что он говорит правду. В этом человеке было нечто, что заставило меня содрогнуться. Не знаю почему, но что было, то было. Я дал ему немного денег и отослал восвояси, и могу вас заверить: когда он ушел, я впервые вздохнул свободно. Казалось, от одного его присутствия кровь стыла в жилах.

– Не преувеличиваете ли вы, Вильерс? Бедняга просто неудачно женился – что ж, бывает, – и, говоря по-простому, пустился во все тяжкие, только и всего.

– А вы послушайте это!

И Вильерс пересказал Кларку историю, которую поведал ему Остин.

– Сами видите, – заключил он, – почти нет сомнений, что этот мистер Некто, кто бы он ни был, умер от ужаса. Увидел нечто столь жуткое, столь кошмарное, что расстался с жизнью. И что бы это ни было, увидел он это почти наверняка именно в том доме, который, так или иначе, обзавелся дурной славой среди соседей. Мне хватило любопытства сходить и посмотреть на него своими глазами. Эта улица имеет жалкий вид: дома достаточно старые, чтобы выглядеть мрачными и обшарпанными, однако ж недостаточно старые, чтобы сойти за старинные. Насколько я видел, большинство из них сдается внаем, с мебелью и без, и почти на каждой двери не меньше трех звонков, по одному на каждого жильца. Иные нижние этажи переделаны в лавчонки самого дешевого пошиба; одним словом, унылая улочка. Я узнал, что дом двадцать сдается, сходил к агенту и взял ключ. Разумеется, о Гербертах в этом квартале я бы ничего не узнал, но напрямик спросил у агента, давно ли они съехали и были ли в доме другие жильцы после них. Он с минуту этак странно смотрел, потом сказал, что Герберты съехали сразу после «той неприятности», как он выразился, и с тех пор дом пустует.

Мистер Вильерс помолчал.

– Я всегда любил бродить по пустующим домам – есть нечто завораживающее в брошенных, опустевших комнатах, с торчащими из стенок гвоздями и толстым слоем пыли на подоконниках. Но в доме двадцать по Пол-стрит мне не понравилось. Не успел я сделать и пары шагов по коридору, как ощутил нечто странное, какую-то тяжесть, висящую в воздухе. Конечно, во всех пустующих домах душновато и так далее, но это было нечто иное. Я не возьмусь описать это словами, но у меня буквально перехватывало дыхание. Я обошел парадную гостиную, и малую гостиную, и кухню внизу; всюду было достаточно грязно и пыльно, как и следовало ожидать, но при этом во всех комнатах чувствовалось что-то необычное. Нет, объяснить не могу – я только знаю, что чувствовал себя странно. Но хуже всего оказалось в одной из комнат на втором этаже. Это была просторная комната, и в свое время, видимо, она была оклеена веселенькими обоями, но когда я ее увидел, все в ней – и краска, и обои – находилось в самом жалком состоянии. Но сама комната была полна жути. Когда я взялся за дверную ручку, зубы у меня застучали, а когда я вошел, мне показалось, будто я вот-вот упаду без сознания. Однако я взял себя в руки и встал у стены, гадая, что ж такого может быть в этой комнате, что у меня ноги подкашиваются и сердце колотится так, словно настал мой смертный час. В углу была свалена куча газет, и я принялся их проглядывать; трех-четырехлетней давности, некоторые разорванные пополам, некоторые мятые, как будто в них что-то заворачивали. Я переворошил всю груду, и среди газет нашелся любопытный рисунок; я вам его сейчас покажу. Но оставаться в комнате я не мог – чувствовал, что это сильнее меня. С какой радостью я вырвался на воздух, целым и невредимым! Когда я шел по улице, люди глазели на меня; кто-то сказал, что я пьян. Меня шатало из стороны в сторону по всему тротуару; я еле нашел в себе силы вернуть ключ агенту и добраться до дома. Я неделю провел в постели; доктор нашел у меня нервное потрясение и истощение сил. В один из этих дней я читал вечернюю газету, и мне попалась заметка под заголовком: «Умер голодной смертью!» Обычная история: типичные модельные дома[64] с меблированными комнатами в Мэрилебоне, дверь не отворялась несколько дней, когда ее взломали, нашли мертвого человека, сидящего в кресле. «Покойный, – говорилось в заметке, – был известен как Чарльз Герберт, по слухам, некогда зажиточный сельский джентльмен. Его имя сделалось широко известно публике три года тому назад, в связи с загадочной смертью на Пол-стрит, близ Тоттенхем-Корт-роуд. Покойный снимал дом под номером двадцать, на территории коего и был обнаружен некий респектабельный джентльмен, скончавшийся при обстоятельствах отчасти подозрительных». Трагический конец, не правда ли? Но, в конце концов, если правда то, что он мне говорил – а я уверен, что это правда, – его жизнь и так была трагедией, причем куда более странной, чем все, что ставится на театральных подмостках.

– И это и есть вся история? – задумчиво спросил Кларк.

– Да, это и есть вся история.

– Ну что ж… Право, Вильерс, я даже не знаю, что сказать. Несомненно, в этом деле присутствуют обстоятельства, которые выглядят странными, например, этот мертвец, которого обнаружили рядом с домом Герберта, а также удивительное мнение врача по поводу причины смерти; но, в конце концов, возможно, все эти факты можно объяснить и проще. Что касается ваших собственных ощущений, которые вы испытали, войдя в дом, я бы предположил, что ими вы обязаны живости воображения. Ведь вы полубессознательно размышляли обо всем, что слышали. Я не знаю, что еще можно сказать или сделать по этому поводу; вы явно считаете, что тут кроется некая тайна, но ведь Герберт мертв; что же вы собираетесь искать?

– Я думаю отыскать ту женщину – женщину, на которой он был женат. Ведь в ней-то и кроется тайна.

Оба молча сидели у камина; Кларк мысленно поздравлял себя с тем, что сумел благополучно удержаться в рамках здравомыслия, а Вильерс погрузился в свои мрачные мысли.

– Выкурю-ка я, пожалуй, сигаретку, – сказал он наконец и сунул руку в карман за портсигаром. – А! – воскликнул он, слегка вздрогнув. – Совсем забыл, я ведь собирался вам кое-что показать! Помните, я упоминал о том, что в куче старых газет в доме на Пол-стрит нашелся довольно любопытный рисунок? Так вот он.

И Вильерс достал из кармана тонкий рулончик. Он был упакован в оберточную бумагу и перевязан бечевкой. С узлами пришлось повозиться. Кларк, вопреки его собственной воле, исполнился любопытства. Когда Вильерс наконец размотал веревочку и развернул внешнюю обертку, Кларк подался вперед в своем кресле. Внутри был второй слой обертки; Вильерс развернул бумагу и, ни слова не говоря, протянул Кларку листок бумаги.

Минут на пять в комнате воцарилось гробовое молчание; оба сидели так тихо, что слышно было тиканье высоких старомодных часов, стоявших за дверью, в коридоре. В одном из них это размеренное, монотонное тиканье пробудило старое-старое воспоминание. Он пристально смотрел на небольшой рисунок пером и чернилами. Это была женская головка. Рисунок явно был выполнен очень тщательно и принадлежал настоящему художнику, потому что в глазах женщины виднелась живая душа, и губы были разомкнуты в странной улыбке. Кларк не отрываясь смотрел на это лицо; оно пробудило в памяти давний летний вечер: он, будто наяву, увидел длинную живописную долину, реку, вьющуюся меж холмов, луга и поля, тускло-алое солнце и холодный белый туман, поднимающийся над водой. Он услышал голос, донесшийся к нему над волнами многих лет, голос, говорящий: «Кларк, Мэри узрит бога Пана!», и вот он очутился в мрачной комнате, рядом с доктором, и мерно тикали часы, а он ждал и смотрел, смотрел на тело, простертое в зеленом кресле под лампой. Мэри поднялась, он заглянул ей в глаза, и сердце похолодело у него в груди.