Артур Мэйчен – Дом душ (страница 24)

– Оглядитесь по сторонам, Кларк! Вот гора, вот холмы за холмами, вздымающиеся, точно волны, вот леса и сады, и пшеничные поля, и луга, сбегающие к зарослям приречных камышей. Вот я стою перед вами, вот вы слышите мой голос. И все же я говорю вам: все это, – да-да, все, от той звезды, которая только что зажглась на небе, и до твердой земли у нас под ногами, – это все не более чем сны и тени: тени, скрывающие от наших глаз реальный мир. Ибо реальный мир существует, но он находится за пределами всех этих видений и иллюзий, за пределами этих «охот с аррасских гобеленов, грез на скаку»[55], как за некой завесой. Не знаю, случалось ли кому из людей отдернуть эту завесу; но я точно знаю, Кларк, что мы с вами нынче же вечером отдернем ее для другого человека. Да, вы можете подумать, что все это странная бессмыслица; что ж, быть может, это странно, и все же это правда, и древние знали, что означает отдернуть завесу. Они называли это «узреть бога Пана».

Кларк передернул плечами; белый туман, что собирался над рекой, был промозглый.

– Ну да, все это замечательно, – сказал он. – Если то, что вы, Реймонд, говорите – правда, мы стоим на пороге неведомого мира. И я правильно понимаю, что без скальпеля не обойтись?

– Не обойтись. Всего лишь крохотное повреждение серого вещества, только и всего; минимальная перетасовка определенных клеток, микроскопическое изменение, которого девяносто девять процентов специалистов по мозгу из ста даже не заметят. Я не собираюсь утомлять вас, Кларк, излагая вам всю «кухню»; нет, я бы мог сообщить вам массу технических подробностей, которые будут звучать весьма внушительно, при том, что разбираться в этом вы станете ничуть не лучше, чем сейчас. Но я предполагаю, что вы читали – так, мимоходом, в случайно попадавшихся на глаза статейках, – что в последнее время изучение физиологии мозга продвигается вперед семимильными шагами. Я на днях видел заметку о гипотезе Дигби и открытиях Броуна Фейбера[56]. Гипотезы и открытия! То, чем они занимаются сейчас, я знал уже пятнадцать лет тому назад и могу вас заверить, все эти годы на месте я не стоял! Достаточно будет сказать, что пять лет назад я совершил открытие, которое имел в виду, когда говорил, что достиг цели. Через годы трудов, через годы мучительных шагов во тьме наугад, после дней и ночей, полных разочарований, а иной раз и отчаяния, когда я то и дело трепетал и холодел при мысли, что, быть может, и другие ищут то же самое, наконец-то, после стольких мучений, внезапная радость вдруг пронизала мою душу и я понял, что мой долгий путь подошел к концу. Благодаря тому, что казалось тогда и до сих пор кажется случайностью, мысль, праздно блуждающая нахоженными тропами, которыми я проходил уже сотню раз, внезапно натолкнулась на великую истину, и я постиг целый мир, целую неведомую планету, очерченную светящимися линиями; материки, и острова, и великие океаны, где ни единый корабль не плавал (насколько я могу судить) с тех пор, как человек впервые поднял глаза и узрел солнце, и звезды небесные, и безмолвную землю под ними. Да, Кларк, вы можете счесть мои рассуждения чересчур высокопарными; но об этом трудно говорить буквально. В самом деле, я не знаю, можно ли то, на что я намекаю, изложить простыми и понятными словами. Вот, к примеру, этот наш мир в данный момент весь оплетен телеграфными проводами и кабелями; мысль человеческая, со скоростью чуть меньшей, чем скорость мысли, проносится от рассвета к закату, с севера на юг, преодолевая разливы рек и просторы пустынь. Предположим, что современный инженер-электрик вдруг поймет, что он и его товарищи всего лишь играются в камушки, по ошибке принимая их за основания мира; предположим, что такой человек вдруг узрит, как бескрайний космос открывается электрическому току, и как слова человеческие доносятся до самого солнца и уносятся дальше, к иным планетам, и как голоса ясноглаголивых[57] людей отдаются эхом в бескрайней пустоте, что сковывает нашу мысль.[58] Это, пожалуй, подходящая аналогия для того, что сделал я; теперь вы хотя бы отчасти понимаете, что я испытывал, стоя здесь однажды вечером; вечер был летний, и долина выглядела примерно так же, как и сейчас; я стоял тут и видел пред собой неописуемую, немыслимую пропасть, зияющую меж двух миров, миром материи и миром духа; я видел великую бездну, смутно темнеющую у меня под ногами, и в этот миг сияющий мост устремился от земли к неведомым берегам, и пропасть оказалась преодолима! Можете заглянуть в книгу Броуна Фейбера, если угодно, и тогда вы узнаете, что и по сей день ученым не удалось выяснить, для чего в мозгу присутствует определенная группа нервных клеток и каковы ее функции. Эти клетки представляют собой, если можно так выразиться, ничейные земли, простор для самых бредовых теорий. Но я, в отличие от Броуна Фейбера и прочих специалистов, прекрасно осведомлен о возможных функциях этих нервных центров и о том, какое место они занимают в общей схеме. Одним прикосновением я могу заставить их вступить в игру, одним прикосновением, повторяю, я могу выпустить на волю эти токи, одним прикосновением я могу установить связь между этим миром, доступным чувствам, и… эту фразу мы сможем закончить позднее. Да, без скальпеля не обойтись; однако подумайте, какой эффект даст этот скальпель! Он сравняет с землей прочную стену чувств и, вероятно, впервые с тех пор как был сотворен человек, дух сможет воззреть на мир духа. Кларк, Мэри узрит бога Пана!

– Но вы же помните, что вы мне писали? Я полагал, необходимо, чтобы она…

Остальное он прошептал доктору на ухо.

– Нет, что вы, вовсе нет! Все это вздор, я вас уверяю. На самом деле, лучше так, как есть; я совершенно в этом уверен.

– Подумайте хорошенько, Реймонд! Это большая ответственность. А вдруг что-то пойдет не так? Вы будете несчастны до конца дней своих!

– Нет, не думаю, даже если случится худшее. Вы же знаете, Мэри я спас с улицы, практически от верной голодной смерти, когда она была еще ребенком. Я полагаю, ее жизнь принадлежит мне, и я могу ее использовать, как сочту нужным. Идемте, уже темнеет – нам лучше уйти в дом.

Доктор Реймонд повел Кларка за собой в дом, миновал прихожую и прошел длинным темным коридором. Достав из кармана ключ, он отпер массивную дверь и жестом пригласил собеседника в лабораторию. Прежде тут была бильярдная. Комната освещалась через стеклянный купол в центре потолка, и унылый тусклый свет все еще озарял фигуру доктора, пока тот не зажег лампу с тяжелым абажуром и не поставил ее на стол в центре комнаты.

Кларк огляделся. Стены были почти полностью заставлены, едва ли хоть какой-нибудь фут оставался свободным: повсюду шкафы с бутылками и пузырьками всевозможных форм и цветов, а в одном углу красовался небольшой чиппендейловский книжный шкаф. Реймонд указал на него.

– Видите этот пергамент Освальда Кроллиуса[59]? Он первым указал мне путь, хотя не думаю, что сам сумел его обнаружить. Вот его странное высказывание: «В любом зерне пшеницы сокрыта душа звезды».

Мебели в лаборатории почти не было. Стол посередине, каменная плита со стоком в углу, два кресла, где сидели Реймонд и Кларк – вот и все, не считая странного на вид кресла в дальнем конце комнаты. Кларк посмотрел на него – и вскинул брови.

– Да, то самое, – сказал Реймонд. – Можно сразу его и подготовить.

Он встал, выкатил кресло ближе к свету и принялся его поднимать и опускать: спустил пониже сиденье, выставил спинку под разными углами, поправил подставку для ног. Кресло выглядело довольно удобным, и Кларк провел ладонью по мягкому зеленому бархату, пока доктор возился с рычагами.

– Ну вот, Кларк, теперь располагайтесь поудобнее. Мне предстоит еще пара часов работы: некоторые вещи пришлось оставить напоследок.

Реймонд подошел к каменной плите, и Кларк мрачно наблюдал, как тот склонился над рядом пробирок и зажег огонь под ретортой. У доктора была небольшая переносная лампа, с таким же абажуром, как и у лампы побольше, стоявшей на полочке над лабораторным столом, и Кларк, сидевший в тени, обводил взглядом большую мрачную комнату, размышляя о том, какой странный эффект дает контраст яркого света и невнятной тьмы. Вскоре он заметил в комнате какой-то странный запах – поначалу лишь намек на него; по мере того как аромат становился все отчетливей, Кларк даже удивился, что тот ничем не напоминает ни химическую лабораторию, ни операционную. Он принялся от нечего делать вспоминать, что же это за запах, и почти бессознательно припомнил, как пятнадцать лет тому назад провел целый день, блуждая по лесам и лугам в окрестностях своего бывшего дома. То был огненный день в начале августа, очертания предметов и сельские дали терялись в жаркой дымке, и те, кто смотрел на градусник, говорили о небывалой жаре, о почти тропических температурах. Странно, что именно этот удивительно жаркий день в пятидесятых годах возник в воображении Кларка; ощущение ослепительного, пронизывающего солнечного света, казалось, затмевало все тени и свет в лаборатории, и он сызнова ощущал порывы горячего ветра в лицо, видел, как поднимаются над травой потоки дрожащего воздуха, слышал многоголосое жужжание лета.